— Хотел бы я их видеть, этих свидетелей.
— Еще увидишь, на суде. На тебя в суд подадут.
— Ого-го! Я весь дрожу.
— Первый и главный свидетель — дорожный рабочий. Теперь уж точно тебя в дом не пустят, хоть на коленях проси.
Да, мои отношения с этим рабочим, отцом Мариены, оставляют желать лучшего. Он человек мрачный и пьяница к тому же. А в корчме он кричал, что, мол, не отдаст дочку этому болвану, этому шоферюге, что, мол, моя дочка годится и для королевской постели. Только дочь осрамил перед всеми. Председатель прочитал потом отцу Мариены поучительную лекцию: если вы будете трепать наши имена по корчмам, то я не посмотрю, что вы старый, и так вам врежу, что до смерти будете помнить. С тех пор они едва здороваются. Но почему отец Мариены впутался в этот заговор? Верь он не имеет никакого отношения к кооперативу.
— При чем тут отец Мариены?
— Ведь он тебя видел. Видел, как ты бьешь Возара. Эх, председатель, что ты за человек. Из-за нескольких початков готов человека убить.
Только теперь его осенило.
— Вот оно что. Так вот кто это был.
— А у Возара сейчас доктор. Говорят, его даже хотели отвезти в больницу.
— Так ему и надо. Пусть не ворует.
— Вот бессердечный! Неужели ты нисколько его не жалеешь?
— Почему я должен жалеть его? Подумаешь, дубинкой в них запустил. А он свалился с велосипеда. Вот и все.
— Ничего себе дубинка.
— Что же я должен был их по головке погладить? За то, что они воровали?
— Из-за нескольких початков. Чуть человека не убил.
— Да не бил я его.
— А я тебе, председатель, не верю. Ты человек своенравный, если что-нибудь не по-твоему, ты готов на все. Да разве это в первый раз? Вот даже на нас ты утром набросился, на старых женщин.
— Это же было не всерьез.
— Один раз не всерьез, а в другой — всерьез.
— Так вы мне не верите?
— Не верю.
— Ну, что же, другие поверят.
— Никто тебе не поверит, председатель. Разве мы не знаем, что ты за человек?
— Короче, какой я человек?
— Я уже сказала. Может быть, у тебя хорошие намерения, но хорошее достигается только добром.
— Тогда мне пришлось бы ждать хорошего до второго пришествия.
— Теперь тебе уже не придется ждать. У нас ты отпредседательствовал.
— Вот заварили кашу. Только я ее есть не буду.
— Дело сделано, голубчик. Я тоже подписала.
— Что вы подписали?
— Бабы бегали с бумагой. А в этой бумаге было написано, что тебя должны сразу же, сразу отозвать. За неправильные методы руководства. Ты что же, ничего не заметил?
— Я был в конторе.
— А утром сразу пойдут в райком. Ковальчик и другие. Они не станут тебя больше терпеть.
— Значит, и вы подписали?
— Все подписали. А меня еще ругали, что я тебя приютила, разбойника.
— Ну, хорошо. Спите сладко. Пусть вам приснится… Иуда.
Он хлопнул дверью так, что дом задрожал. Боже мой! Так вот какую кашу они заварили. Вот какой это заговор. Он сел на кровать, почесывая босые ноги. Ну, спасибо. Мы не хотим председателя, который не позволяет нам воровать. Мы не хотим, чтобы нас за уши тянули в рай. Нам хорошо в грязи, и уши у нас чувствительные. Что касается меня, то вы можете хрюкать в этом болоте хоть до Судного дня. Я человек самостоятельный, у меня две руки, и я не навек привязан к вашему дерьмовому кооперативу. Соберу чемоданчик, перевяжу его веревкой и сяду на мотоцикл. Конечно, Ковальчик помнит, что он был председателем. Бумага! Бабы носятся по деревне, как сумасшедшие. Вы уже слышали? Наш шоферюга забил Возара до смерти. Теперь ему конец. Подпишите, подпишите. А то он нас всех перебьет. Бродяга без роду, без племени. Вот тебе награда за труды. От зари до зари, сколько ночей я не спал. Изучал агротехнику. Агротехнику! На что мне агротехника? Я механик с дипломом, на что мне ваша агротехника? Мой отец тоже занимался сельским хозяйством, разводил кроликов. Я рабочий, и мой отец был рабочим, и мой дед был рабочим на сталелитейном заводе в Америке. Плевал я на вашу агротехнику, плевал на ваш свинский кооператив. Воруйте и грабьте, ходите с голой задницей, мне все равно.
Однако, однако… Моя песенка еще не спета. Я вам еще так спою, что не обрадуетесь. Я уже не маленький мальчик, чтобы меня ни во что не ставить. Думаете, загнали меня в собачью конуру, подумаешь… Я не буду сидеть в этой конуре и скулить и жрать, что дадут. Ей-богу, не буду. И не буду собирать чемодан, и не уеду — это дезертирство. Нет, голубчики, я вам назло останусь. Меня поставили на это место, чтобы я справлялся со своим делом. И я справлюсь, даже если — даже если вы будете землю носом рыть. Ужасная глупость — сбежать, они только этого и ждут. Здесь мне не поверят, потому что не хотят поверить, сговорились, что не будут мне верить. Но свет не кончается ельненскими огородами, а только начинается. Есть на свете люди, которые мне поверят. Посмотрим, посмотрим, голубчики, чем кончится ваш блестящий заговор. Такой камень швырну в эту грязь, что вонь пойдет по всему району. Глупо рассчитывать меня провести, как какого-нибудь сопляка.
