— Оставьте меня в покое. С вашей мудростью, — сказал он грубо. Взял чемоданчик и вышел. Оставьте меня в покое… Я не хочу больше думать об этом. Ни о чем не хочу думать. Глядя перед собой, он стремительно шагал. Ни разу он не оглянулся назад, не посмотрел на окно Мариены. Желаю счастья, вертихвостка. Чтоб вам подохнуть как можно скорее, воры и заговорщики, украдите друг у друга последнюю рубашку. У меня нет ничего, только чемоданчик, перевязанный веревкой. И две рабочие руки, я проживу и так, мне никто не нужен. Он вернулся к официантке. Ее звали Ирма, у нее было жалостливое сердце. Целыми днями он валялся на кровати, курил, пил и слушал музыку по радио. Чудесный отдых. Если уж вы меня зарезали и изжарили, так ешьте теперь. А если уж вам хочется меня съесть, начните с кой-какого места. Из дома он выходил только вечером, за Ирмой. Он знал, что это не выход, знал, что это только временно, но ему не хотелось ничего менять, он чувствовал отвращение ко всем людям. Однажды Ирма принесла ему районную газету, тут пишут о тебе. Статья называлась «Самоуправство в кооперативе», конечно, бывший председатель кооператива, имя полностью, чтобы каждый знал. Некоторые люди не умеют сохранять свое лицо, когда попадают на руководящую работу. Недопустимые методы работы. Самозваный диктатор. Там было все, что говорил ему секретарь. Отрыв от масс. И всякая клевета и полуправда, исходящая от этих воров и заговорщиков. Потом в областной газете появилась передовица о злоупотреблении властью со стороны некоторых председателей кооперативов. Имя не называлось, но было ясно, что передовица вызвана его случаем. Он был козлом отпущения. Каждая вшивая собака вытерла об него ноги. Ему все стало безразлично. А иногда он склонялся к тому, чтобы поверить, что все было так, как пишут, что все они правы. Раз уж все это твердят. В этом должна быть доля истины, раз все это твердят. Большую часть времени он проводил в странном, полутрезвом состоянии. Он не мог точно вспомнить, что с ним произошло. Ему казалось, что это случилось очень давно. Может быть, он действительно до смерти забил Возара? Черт его знает. Теперь это уже не важно. Он уже на другом берегу. На другом берегу? Совершенно точно, он где-то в другом месте. Он переступил что-то невидимое, что-то очень важное, изменившее его жизнь. Его вызвали на комиссию, он кивал и молчал. Раз уж вы меня изжарили, так ешьте. Его чуть не исключили из партии. Всю ночь он бродил по улицам, пришел к Ирме под утро. Когда она ушла на работу, он уложил чемоданчик, перевязал его веревкой. Потом написал записку: «Я больше не вернусь, не жди меня». И оставил Ирме немного денег. Сев на мотоцикл, он помчался на север, домой, потому что у него еще был дом. Домой он приехал к вечеру. Мать сидела на крылечке, сложив руки на коленях. Выцветшие глаза ее сразу увлажнились.
— Сыночек мой.
Ему пришлось нагнуться, чтобы мать смогла поцеловать его в лоб. Когда она встала, то оказалась очень маленькой.
— Что с тобой сделали?
И еще:
— Я приготовлю тебе яичницу с сальцем.
В ее долгой жизни яичница с сальцем всегда была пределом мечтаний и лекарством от всех болезней. Потом пришел отец, привез на тележке немного черепицы. Отец поздоровался с ним так, будто они расстались вчера. У нас крыша течет, хорошо, что ты приехал. По крайней мере, черепицу на крыше уложишь. Они вместе пошли посмотреть на кроликов, это был обязательный обряд. После ужина они сели за стол, отец достал домашний самогон. Мать сидела у плиты — старинная картина. Отец положил руки на стол, сколько он помнил его, отец всегда сидел так, будто хотел, чтобы его руки отдохнули.
Отец сказал:
— Почему ты не приехал сразу? Как это случилось?
— Я должен был переварить это.
— Добрые люди прислали нам газету, где пишут про тебя. Здорово тебя разрисовали.
А мать:
— Я ее всю слезами полила.
— Разве я тебе не говорил? Не давай воли рукам. У рук нет разума.
— В газете врут. Я только деревяшкой в него запустил. Они воровали кукурузу.
— Как было, так было, — сказал отец и подмигнул ему.
— Неужели вы мне не верите? Даже вы?
— Верим не верим, так уж случилось.
— А я тебе верю, сыночек, — сказала мать. — Ты всегда был такой жалостливый.
— Жалостливый, скажешь тоже. Он был вспыльчивый с самого рождения, ясно, в кого он такой, — с гордостью произнес отец.
— Оставьте это, — сказал сын.
— Вот именно, — заметил отец. — Что случилось, того уже не изменишь. Не нужно нюни распускать. Чего ты дергаешься?
— Воняет, как черт.
— А-а, на высший сорт нам не хватает. Мы не господа, мы просто рабочие на пенсии.
— Ты бы и купорос выпил, — сказала мать.
Кухня, плита, словом, все было старинное, из давно поблекшего мира. Очень прочный мир. Гавань и пристанище. Я на своем месте только здесь, на этой кухне. Все остальное — это ошибка.
— А что теперь? Что ты будешь делать?
— Не знаю.
Отец склонился над столом.
— Мы — рабочие, брат. Рабочие и все, нам не нужны никакие новшества. Мы — основа мира. Твой дед…
— Я же знаю.
— Для нас выгодна только одна вещь — фабрика.
— Я отвык.
— Снова привыкнешь.
