Но посетители корчмы терпеливы. Называют Магду «мамашей» и, хотя почти все они венгры, обращаются к ней по-сербски. Конечно, пьют здесь нередко в кредит, путаясь потом в записях долгов, но в основном они-то и кормят и обогревают старушку, обкрадывая по мелочи «свои поместья». Когда же обветшалая корчма обрушится на старушонку, отдавшую богу душу — потому что они, по всей вероятности, умрут одновременно, — эти же батраки перекопают их обеих новыми механизированными хозяйскими плугами.
Батраки наведываются к ней ежедневно утром и вечером. Начав работу на заре и оставив на полчасика присмотреть за ней какого-либо мальчонку, каждый идет к Магде подкрепиться. Но после войны батраков стало меньше. Приходят регулярно только венгры — батраки с хутора Руди, а батраки Барона уже разбрелись по белу свету, ибо Барон «подпал под земельную реформу». Из корчмы хорошо видно все, что за последние годы происходит по правую сторону шоссе. Раз в два месяца там появляются какие-то люди, господа, «инженера», они что-то обмеряют, делят, бывает даже — посеют что-то и уходят, а потом все начинается заново. Глядя на суету, волнение и ссоры чужих, ободранных крестьян, сидящие в корчме батраки время от времени испытывают к ним и зависть, и чисто крестьянское сочувствие. Но держатся они тихо, даже в глубине души у них господствует спокойствие и какая-то философская умиротворенность вечных тружеников, которые уже смирились со своей судьбой. По правде говоря, в таком настроении удерживает их Мишка — старший среди них по положению и более всех искушенный в батрацких делах, его авторитет в их обществе неоспорим.
Вот и сегодня семеро из них, сидя на деревянных скамьях, молча потягивают вино и смотрят сквозь тусклое оконце на размокшую землю, на серое весеннее утро в пелене мелкого дождя, уже несколько дней безостановочно моросящего, словно сквозь сито.
— Да, быть суматохе! — говорит батрак Пишта, с трудом скрывая удовольствие и отыскивая шкаликом узкую щель среди своих густых усов.
— А зачем разрешили пахать? Теперь не имеют права у них отнимать, не имеют права! — откликается Янош и, обернувшись к старому Мишке, ждет подтверждения своих слов.
Мишка сидит во главе стола, несколько боком. Он держится прямо, положив красную волосатую руку на стол. Его единственный зеленый глаз широко открыт, но взгляд устремлен вдаль. Он молчит.
— Разве справедливо осенью отмерять переселенцам землю, а весной, когда приплетутся сюда бедолаги из своей несчастной Лики, сентандрейцы не дают им пахать? Разве это справедливо? — снова замечает, уже тише, но еще более возбужденно, Пишта, тоже, в свою очередь, бросив взгляд на Мишку.
— Барские штучки, политика! — тихонько вздохнул маленький неуклюжий Габор, уверенный, что этим он вовлечет в разговор осторожного Мишку.
Только теперь все заметили, что Мишка прислушивается к чему-то, напрягая свой острый, как у зверя, слух. Насторожились и остальные. С улицы доносился гул голосов и скользящее шлепанье тяжелых шагов по грязи. К корчме приближались люди.
Пишта сразу же вскочил, выглянул в полуоткрытую дверь и, повернувшись к Мишке, шепнул:
— Переселенцы!
Все повскакали со своих мест, но Мишка ударил кулаком по еловому столу:
— Мамаша, ну-ка еще всем по одной!
Неподвижные, словно дремлющие, души батраков мигом воспрянули. Посматривая из-под бровей на своего спокойно сидящего вожака, люди почувствовали гордость от сознания собственной решимости.
Но тут дверь распахнулась, в нее хлынул поток восклицаний и криков, и корчма наполнилась грубошерстными мокрыми армяками.
— Да будь он хоть родной батюшка Иисусу Христу, а мы ему по морде!.. Уж ежели не сложил я своей головы на Аляске, да на Соколе, честное слово, лучше здесь ее сложу, а домой с пустыми руками не пойду!.. Это не сербы, это швабы, турки, мадьяры, рылом бы их в эти ихние семена да черную грязь!.. Погодите, ребята, сперва договоримся. Эй, хозяйка, кто тут подает?..
Из толпы плечистых личан, от которых несло козлятиной, квашеной капустой и дымом, отделился огромный рыжий парень. Стоя посреди комнаты, он поглядел на сгорбленную бабку Магду, которая в нерешительности остановилась возле стены, держа подносик с семью шкаликами, а потом на группу безмолвствующих батраков. Личанин окинул их презрительным взглядом и крикнул старухе:
— Давай сюда эту ракию!
Но старушка пошла к столу.
— Это вон им! А вам… сколько вас? Сядьте сначала!
Кто-то рявкнул от двери:
— Не давай, Дане, мадьярам! Гони их в шею!
Долговязый личанин вздрогнул, причем обнаружилось, что левая рука у него скрючена, и, указывая на стол, с угрозой проговорил:
— А ну, мадьяры, сгинь отсюда!
Батраки побледнели и теснее сгрудились возле Мишки. Тот кивнул головой Магде, и заговорил медленно, на чистом сербском языке, с местным крестьянским акцентом:
— Мамаша, подай сначала этим людям, они нынче хотят выпить больше, чем мы! — и затем обернулся к личанам: — А мы не мадьяры и не сербы — мы бироши!
Дане схватил шкалик и насмешливо бросил:
— Это еще что такое?
