Душану пришлось выдержать немалую борьбу с самим собой, чтобы уже через несколько дней не помчаться опять на хутор. Его так мучительно сильно тянуло к этой крестьяночке, что он, чувствуя себя униженным ею и оскорбленным, начинал на нее злиться. Как будто она должна была знать, что он не может не думать о ней. И он ждал ее каждый день, думая, что она догадается найти какой-нибудь предлог и приехать в город. Она не явилась ни через неделю, ни через две, и молодой барин стал злиться не на шутку. Но уже первые обидные слова, сказанные в сердцах без разбора и смысла: «Дрянь деревенская, грубиянка, что она о себе возомнила, уж не думает ли она сделать из меня хуторского Ромео», своей обнаженностью и прямотой невольно заставили его задуматься об их отношениях, о своей склонности к ней и о расстоянии, их разделяющем, и постепенно он пришел к тому, что стал упрекать себя за то, что, ослепленный страстью, надавал бог знает каких обещаний. Счастье, что Мица оказалась трезвой и стойкой, как репейник. Что было бы, если бы она в самом деле все бросила и отправилась вслед за ним в город? Здесь семья, общество, где ему приходится бывать, нет, лучше так, как есть! Чертова девка эта Мица, она словно влезла ему в душу, от нее и во сне не избавишься. Скорее всего, это прелесть неизведанного, очарование экзотики.
Только за неделю до дня святого Димитрия — их семейного праздника, Душан с отцом и матерью вновь приехал на хутор за провизией. Увидев Мицу, скромно целующую руки его родителям, он в одну минуту простил ей все, а затем, когда она не сумела скрыть волнения, пытаясь поздороваться с ним самым обычным тоном, в нем снова проснулось желание тут же подхватить ее под мышки и закружить вокруг себя.
Работницы трясли решето, приманивая птицу, а господа отбирали лучших кур и цыплят, которых Мица ловила при помощи крестьянских детей. Он не сумел ей ни слова шепнуть, мучился из-за этого и тем сильнее обрадовался, увидев, что в нагруженную всякой снедью хуторскую телегу усаживается и Мица.
Душко торжествовал. И никто, кроме него, не заметил, какой робкой и запуганной почувствовала себя Мица, оказавшись во дворе их городского дома, — как дикая куропатка в руке охотника.
— Ну, слушайся барыню и барина, смотри ничего не испорти из господского добра… учись, как прислуживать, пригодится… — прощался с дочерью Йосим.
— Да езжай с богом, не бойся за нее! Как же, будет она плакать по хутору! Грецкие орехи легче толочь, чем таскать по десять крынок молока да сбивать по десять кило масла. Ты, Мица, смотри на нашу Катику: не столько мешает ложкой, сколько слизывает! Вот и ты станешь такой горе-кухаркой! — подшучивал старик Пакашский.
В тот же вечер начали выносить во двор и чистить всевозможные терки, фигурные ножи, формы для теста, ступки, блюда и прочее. Мица без единого слова брала в руки все, что ей давали, и, присев на корточки, оттирала белым песком.
Молодой барин расхаживал по саду вдоль проволочной сетки, отделявшей дом и цветники от двора и «людской» половины, и поглядывал на усердно трудившуюся Мицу. Он уже не думал ни о каких неудобствах, а только радовался тому, что она здесь и останется еще на целую неделю. И хотя она делала то же самое, что и прочая прислуга, и даже, судя по всему, состояла сейчас в прислугах у кухарки и горничной, он отделял ее от них. В то время как от всех служанок, как ему казалось, на расстоянии несло помоями и кухней, Мица и здесь была для него полевым цветком, мускатным орешком, земляникой.
— Ну как, Мица, справляешься?
— Справляюсь, — прошептала Мица, не поднимая глаз от круглой медной миски для сбивания белков и размазывая большим пальцем узоры по ее блестящей желтой поверхности.
— Да ты все умеешь, как взрослая, дай-ка я посмотрю! — Он нагнулся к ней и шепнул: — А ты рада, что приехала?
Мица ничего не ответила и хотела продолжать начищать миску, но руки у нее задрожали.
— Выйди перед сном к колодцу, мне надо с тобой перемолвиться! Смотри не обмани! На два слова!
Комната Душко была угловой, и ее единственное окно выходило на задний двор. Оттуда он наблюдал за своими голубями и охотничьими собаками. В тот вечер, когда все в доме улеглись спать, он подвернул лампу и сел к окну. Терпеливо и взволнованно, как в засаде, он ждал, пока во дворе кончат работу. Угомонились все только после десяти часов. Во дворе стемнело, замолкли песни. Свет едва пробивался через занавешенные окна комнат, где жила прислуга. Душан открыл окно и свистнул. Оба его охотничьих пса подскочили к сетке и стали поскуливать, просясь к хозяину. Он тихонько вышел и ввел их к себе в комнату, приказав лежать на месте. Потом снова тихо вышел из комнаты и встал у самого столба ограды. Ему показалось, что прошло много времени, пока наконец в людской все стихло и свет погас. Молодой человек дрожал, как от холода; он уже хотел вернуться к себе, как в приоткрытой двери кухни блеснул свет. Дверь скрипнула. Мица с кувшином в руках шла к колодцу.
