К Буце вернулись силы. Опершись на руки, он приподнялся, оставаясь, однако, на четвереньках, а позади него зашуршали колосья, и снова послышалось знакомое мычание. В этом жалобно дрожащем голосе было столько боли и страха неизвестности! Все еще опираясь на руки, Буца обернулся и увидел большие, мы бы сказали, изумленные глаза Боцы. То ли и Боца его узнал, то ли просто отнесся к нему по-свойски как к своему ровеснику, с одинаковым уровнем развития — в телячью душу не легко проникнуть и психологу, — но факт остается фактом: Боца подошел так близко, что, когда он нагнулся, они чуть не стукнулись своими серьезными, озабоченными лбами. И, прости меня, господи, в эту минуту обе головы и вообще оба создания сильно походили друг на друга: обиженно растянутые розовые мягкие губы, недоумение в широко расставленных, наполненных слезами глазах, — где же наши мамы? — а на лбу спутанные рыжие шелковые вихры (у Буцы в этот драматический момент сползла шапочка).
Успокоившись и воспрянув духом от присутствия любимого и почитаемого (швейцарская порода!) члена семьи, мальчик был готов забыть о своей беде и начать с ним игру. Он ухватился за уважительно опущенное ухо Боцы, снаружи рыжее и бархатное, а изнутри снежно-белое, сквозящее теплым розовым светом, так же как и покачивающийся подбородок и тугой, набитый живот. Но Боца более трезво оценил их положение: он вскинул голову и громко завопил. Его движение подняло Буцу с земли, а тоска теленка по материнскому вымени вернула к действительности и мальчика. Они запели дуэтом. Призывы Боцы летели дальше, через поля и пашни. Концерт не продолжался и минуты, — правда, в беде и минуты кажутся веками! — как послышались шлепанье и хруст. Целеустремленно, не оглядываясь по сторонам, не обращая внимания на причиняемый ущерб, презирая собственнические интересы, сокрушая и топча все на своем пути — кукурузу, ячмень, овес, подсолнечник, коноплю и бахчи, — но чего не простишь честному материнскому сердцу и благословенной доброте ее нрава, — раздувая ноздри и приговаривая контрабасом: «Где ты, где же ты, вот она, твоя мама, вот она!..» — явилась Пеструха.
Вихрастый потомок в одно мгновение, широко расставив ноги, нырнул нечесаной головой под большой мамин живот. Послышалось чмоканье. Заигравший хвост и капли молока, побежавшие по шее, говорили о блаженстве и умиротворении будущего основателя племенного стада местной земледельческой задруги.
Но Пеструха быстро пришла в себя после первой радости встречи. Она решила, что для бычка, воспитываемого по всем правилам гигиены, сейчас не время и не место обедать и вообще принимать пищу, что неприлично садиться за стол (даже в переносном смысле) неумытым и нечесаным. Хороший симментальский теленок так себя не ведет, он должен следовать научно разработанной системе. (Пеструха ни за что не согласилась бы приблизиться к лохматой балканской породе, ведь она прибыла с почетным эскортом и паспортом, где общинными, кантональными и федеральными властями засвидетельствовано, что ее зовут Розли.) Пеструха решительно отогнала сына, повернула его и принялась вылизывать — причесывать, чтоб можно было выйти с ним «в свет» — показаться на сельском выгоне или в хлеву, где другие коровы, тоже матери, сумеют оценить эти интимные воспитательные меры.
Буца с некоторой ревностью наблюдал семейную идиллию. Он чувствовал потребность обратить внимание Пеструхи и на себя, хотя Пеструха с самого начала доброжелательно приняла к сведению их содружество. И когда Буца подошел поближе, она своим шершавым мясистым языком (такой парикмахерской щетки еще не изобретено!) прошлась и по его кудряшкам, отчего они сначала пригладились, а потом встали дыбом.
Затем Пеструха двинулась в обратный путь. Она и не думала оборачиваться — как всякая мать, она не сомневалась, что дети послушно последуют за ней.
Когда наконец они вышли на заливной луг общинного пастбища, их встретили крики бежавших навстречу людей. Прежде Пеструха не считала необходимым объявлять о своем приходе и докладывать, что все в порядке, но теперь она коротко промычала что-то победоносное.
И весь народ, от мала до велика, увидел такую картину — впереди медленно, с достоинством шла Пеструха, за ней трусил Боца, но не как обычно, не с поднятым хвостом, потому что за хвост его держался Буца. И как же Буца обрадовался, когда встретился с Мамой, Папой, Шариком и со всеми другими домочадцами и соседями!
«Дядюшка Прудон» лежит на растертой, превратившейся в труху соломе у входа в длинную комнату в подвале, где раньше с трудом помещалось тридцать солдатских коек, а теперь, при немцах, по гестаповским меркам, хватало места для ста двадцати заключенных, и поэтому почти каждую ночь сюда бросают еще несколько человек.
