Бросив книги и выпив залпом чашку кофе, с обожженным нёбом, я побежал к Мите. У них было два двора и большой сад. Наши игры во дворе или в амбарах, где мы любили скатываться с кучи нелущеной кукурузы, кончались обыкновенно тем, что отец Миты грозил нам кнутом. Тогда мы убегали в сад и там прятались. Сад этот сплошь зарос бурьяном и был засажен яблонями с побеленными стволами и персиковыми деревьями. Здесь мы могли беспрепятственно играть в разбойников, а в дни, когда мать Миты бывала нездорова и расхаживала по дому, обвязав больную голову, ворча и плаксиво ко всем придираясь, мы выламывали из стены, отгораживающей соседний сад, старые кирпичи, соскребали с них белый порошок селитры, разводили его в воде, наливали в старые пузырьки и играли в аптеку. С особым удовольствием мы забирались в глубину сада, к самому забору, где земля под мощными кронами уксусных деревьев всегда оставалась влажной, а под камнями жило множество червяков и бесцветных букашек. Отсюда было удобно наблюдать за всем, что происходило в учительском саду.
Когда мы оказались в саду, Мита с важным видом приложил палец к губам, что еще больше разожгло мое любопытство. Мы встали на два кирпича и прильнули к ветхой, источенной червями доске. Я ничего не видел. Мита немилосердно тыкал меня носом в одну из дырок:
— Видишь? Направо!
Наконец я услышал голоса. И сквозь виноградные листья увидел в тени за столом Чичу и отца Душана, носившего прозвище отец Труба, так как он не мог говорить тихо, а Евангелие читал — словно прихожан отчитывал. Поп мурлыкал стихиру, а учитель гладил бороду, покашливал в кулак и, покусывая ус, задумчиво глядел на шахматную доску. Сделав ход, поп насмешливо тянул:
— Эх-ха-ха, следовательно, та-ак. А мы вас теперь по голове! Шах! С головы рыба тухнет, с головы рыба тухнет! — тянул он на манер «гласа пятого».
Владислава сидела рядом, обхватив руками колено и устремив неподвижный взгляд на доску.
— Отец, сделай рокировку!
Поп вызывающе глянул на нее и язвительно заметил:
— Барышня, это не вашего ума дело! Женщины в таких вещах не разбираются.
— Простите! — сердито отрезала Владислава и дернулась, когда поп, будто бы отечески, похлопал ее по плечу. Продолжая гнусаво напевать, шмыгать носом и разводить пальцами в воздухе, размышляя, за какую фигуру взяться, другой рукой — я видел это совершенно отчетливо — он стиснул колено Владиславы. Девушка сжала губы и с еще большим вниманием вперила взгляд в доску, в то же время силясь сбросить со своего колена руку мужчины.
— Эх, будь что будет! — радостно воскликнул поп, глаза его заблестели, и он поставил ладью против королевы учителя. — Шах и мат в два хода!
Побледневшая Владислава встала, изломанно, как кошка со сна, потянулась, отряхнула блузку, хоть на ней не было ни одной соринки, и медленно пошла к дому. У самого порога она обернулась. Приоткрыв дверь, обернулась снова, еще раз мелькнуло ее бледное овальное лицо и черные глаза. Тряхнув головой, она вошла в дом и решительно захлопнула за собой дверь.
Чича все это время теребил свою бороду и безмолвно переставлял фигуры.
— Дочка! — тихо позвал он и поднял голову.
— Владислава ушла, — отметил отец Душан фамильярным топом.
— Что? — не понял учитель и снова опустил голову.
— Мадемуазель Влада! — крикнул поп, и в его голосе звучало удовольствие от возможности вслух произнести имя девушки.
— Воды, — пробормотал в бороду учитель.
— Принесите воды! — распорядился поп и неизвестно отчего засмеялся.
— Вы хотите сказать «пожалуйста, принесите»? — глухим строгим голосом сказала девушка, не глядя на попа.
— Ха-ха, я не прошу!
Следующую партию проиграл поп, и партнеры поднялись.
— Подождите, я только руки вымою, — попросил учитель и пошел к дому.
Владислава собирала в коробку фигуры. Поп Душан насвистывал.
Внезапно девушка вскинула голову и умоляющими глазами посмотрела на попа.
— Зачем вы так?
Поп ласково похлопал ее по щеке, нагнулся, будто что-то искал на столе, и быстро поцеловал ее в шею.
Она резко отшатнулась.
— Осторожно!
Поп забормотал богородицын кондак, перебивая его жгучим шепотом:
— Глупышка моя, глупышка!
Она улыбнулась; заслышав шаги отца, вытащила из блузки иголку и кольнула попа Душана в руку со вздутыми венами, похожими на шнуры.
Мита объяснил мне, что и вчера она так забавлялась.
Вся эта сцена изумила меня. Любопытство смешалось во мне со стыдом, что я шпионил и оказался свидетелем того, что твердо считал тайным и запретным. Когда учитель и поп Душан направились к выходу из сада и старик, застегивая сюртук, беззаботным, будничным голосом наказывал Владиславе, что приготовить на ужин, он впервые показался мне несчастным и жалким. Домой я пришел, мучимый сознанием тайны, как будто совершил страшный грех; точно урок из катехизиса, твердил я про себя: «Об этом нельзя говорить! Об этом нельзя говорить!»
Тем не менее за ужином, словно невзначай, я спросил мать:
— Разве отец Душан приходится учителю родственником?
Отец и мать переглянулись.
— С чего это тебе пришло в голову?
