Поняв все это, Стевица захлопал в ладоши от радости. Снова и снова он смешивал зерно с пылью и очищал его. Наконец он устал, позволил себя одеть и умыть и, не сводя глаз с игрушек, уселся в кресло в ожидании «прачкиного Тришко».
Больная трахомой прачка Юла, много лет служившая у госпожи Наталии и ставшая уже чем-то вроде старой мебели, была польщена, что ее сына пригласили на рождество к барчуку. Сам Тришко предпочел бы ту же роль сыграть у старшего брата, и притом по всем правилам. В канун сочельника сидеть до полуночи у огня и ковырять палкой пылающее рождественское полено. А наутро мать подняла бы его с первыми колоколами, умыла, одела в новый, негнущийся костюм и в сапоги, полученные вчера в школе в награду за успехи, а затем он постучал бы в окно к брату и первым, как полагается по церемониалу, поздоровался бы: «С рождеством Христовым!» Его торжественно ввели бы в душную, жарко натопленную комнату, по колено устланную соломой, и угостили, как взрослого, медовой ракией. А потом бы он вместе с братом отстоял заутреню, а за обедом сидел на почетном месте, все пили бы за его здоровье, и он впустил бы в комнату шествие, изображающее поклонение волхвов, пел тропари и кондаки и пил из стакана, где на дне непременно оказалась бы монета. А к вечеру, досыта наевшись и напившись, они бы «провожали рождество» на санях с колокольчиками или по-ухарски — на неоседланных лошадях, и стреляли из старого заржавевшего пистолета.
Здесь, у брата и его жены, Тришко всегда охватывало праздничное настроение. Он чувствовал себя человеком: мог расставить ноги, как ему удобно, мог плюнуть, куда хотел, мог, как и другие, понизив голос, рассказывать о «нечистой силе» и засовывать руки в карманы своих штанов.
А теперь ему придется несколько дней выслушивать от матери наставления о том, чтоб он хорошо себя вел в господском доме, всех слушался и все время говорил «прошу вас», «спасибо большое» и «пожалуйста». И не набрасывался на одно блюдо, а отведывал всего понемножку и, наконец, — боже упаси! — не дрался с маленьким ифьюром[16]. И вообще был паинькой.
Если бы не новые игрушки Стевицы, которыми можно играть (но при этом беречь пуще глаза!), Тришко бы вырвался от матери и убежал. Но игрушки его интересовали.
Он украдкой на всякий случай сунул в карман и свои любимые игрушки: пустую катушку с привязанным к ней длинным шнурком, моток пестрой шерсти и полую трубочку из бузины, с помощью которой плетут тесьму. За собой он тащил маленькие сани, сделанные братом из старого ящика из-под пива.
Мать привела его, как уговорились, в девять часов, потому что до девяти господа спят. Она передала его госпоже Наталии, смущаясь и заранее выговаривая сыну за будущие ошибки, а госпожа любезно ввела его в гостиную к Стевице и велела ему быть внимательным со своим гостем.
Стевица обнял Тришко за плечи и сразу повел смотреть елку. Маленький, остриженный лесенкой крестьянский мальчик словно оцепенел, он позволял тащить себя куда угодно, то и дело останавливался и пугливо озирался на блестящую мебель. Перед разукрашенной елкой он замер, как будто боялся неосторожным вздохом разрушить эту необыкновенную красоту. Он молчал, и только глаза у него сияли.
Госпожа Наталия, растроганная до слез, поцеловала маленького мужичка в красные щеки и на руках подняла к елке.
— Смотри, как красиво! Правда, красиво?
Тришко только одобрительно кивнул головой.
— Видишь вон тот золотой орех? Возьми его себе. И вон ту шоколадную трубочку тоже возьми. Бери, бери, она сладкая.
Тришко некоторое время для приличия отказывался, но потом осторожно протянул руку и снял с елки подарки.
— Вот так, а теперь ешь. Ну, попробуй, что же ты?
Тришко повертел трубочку в руках.
— Нет, я лучше положу ее дома в комод.
Госпожа рассмеялась, погладила его по голове и ушла, чтобы не мешать детям.
Стевица сразу же уселся на корточки около вороха новых игрушек и нетерпеливо звал своего гостя взглянуть на них.
Тришко, все еще ошеломленный, осторожно обходил комнату, с изумлением разглядывая висевшие на стенах картины, рояль и серебряную посуду в стеклянных шкафах. Он уже немножко осмелел, подходил ближе к вещам и даже трогал их. А когда Стевица подвел его к своим игрушкам и начал их показывать, лицо Тришко выражало такой восторг, так сияло, что Стевица хохотал, глядя на него, и прыгал от одной игрушки к другой, не зная, с чего лучше начать.
Тришко брал их, неторопливо вертел в руках, рассматривал со всех сторон и осторожно ставил на место. Стевица не мог спокойно видеть, как он не спеша перелистывал книги, подолгу разглядывая каждую картинку. Но в то же время восхищение гостя доставляло ему такое удовольствие, что он не спускал с него глаз.
— Нет, ты посмотри, а?
И Тришко вдруг захохотал во все горло, указывая на Мюнхгаузена с его торчащей косичкой, сидящего верхом на ядре.
— Ух ты!
Стевица вкратце рассказывал ему содержание картинок и торопил начать игру с конями.
Тришко выбрал себе рыжую лошадь. Он так увлекся игрой, что не замечал ничего вокруг. Если его конь вырывался вперед, он покрикивал:
