— С тех пор как я уехал из дому, они непрестанно думали обо мне, хотя никогда обо мне не говорили, видели меня перед глазами, мне предназначались первые бутоны на новых побегах. Я знаю это. А когда еще я был с ними, они говорили только обо мне, поджидали меня, встречали и провожали, если я куда-нибудь уходил. Они смеялись, когда я смеялся, мрачнели и хмурились, если я был не в духе. Они любили меня какой-то стихийной любовью, любили таким, какой я есть, и потому только, что родили меня, потому что и сами родились в той же постели, потому что у меня такие же жесты, глаза, голос и походка. Каждый из них готов был в любую минуту умереть за меня, но никогда никто из них не видел во мне отдельного человека, особенного, независимого от других, — от семьи. Никому из них и в голову не приходило, что человек, в чем-то, может быть, и схожий с ними, выросший в их среде и близкий им по крови, может иметь особый, закрытый для них мир и свою жизнь. Они любили меня как часть себя, как члена своей семьи, а не как человека самого по себе, с присущими только ему свойствами и талантами. Я мог бы быть весь в струпьях, но им казался бы писаным красавцем, я мог бы быть мелочным, злым и пакостным, но для них был бы самым лучшим. Надо только быть с ними, принадлежать им. Мой ум и способности импонировали им, они ими гордились, но не любили их. За мои идеи они не дали бы ни одного кирпича из наших старых стен, а к моим идеалам относились ревниво и ненавидели их. В семейной программе они отвели мне определенное место и не терпели никаких отступлений. Когда я после защиты диссертации приехал домой отдохнуть и набраться сил для большой работы, они буквально заплеснули меня своей любовью. Приготовили мне комнату, окружили нежным вниманием и неусыпными заботами, пребывая в сладкой уверенности, что я до самой смерти буду делать тут свое маленькое дело, провожать их на кладбище и целиком погружусь в мирное счастье, которое увенчается тем, что и меня когда-нибудь оплачут и проводят до семейного склепа. И когда я, испугавшись, что размякну от этих нежностей, сказал, что здесь для меня нет поля деятельности, что здесь я вообще не могу работать, они пришли в неописуемый ужас. Последовало тяжелое объяснение, полное жестоких слов и взаимных упреков, и в результате я хлопнул дверью и приехал сюда, в неизвестность, чтоб в борьбе добиться успеха. Через полтора года, после первой удачной работы, я написал им и послал денег. Они вернули их. И с тех пор всякая связь между нами прекратилась.
— У тебя голос дрожит от волнения, когда ты говоришь о них. Это мучает тебя.
— Да, мучает. Ибо, и тут ты совершенно права, во мне еще живет желание, чтоб кто-то с любовью следил за моими успехами. Понимаешь, равнодушие толпы меня сковывает и парализует, зависть и ненависть соперников мобилизует, безмолвная же любовь, которая восхищается, трепещет от страха за меня и верит, прибавила бы огня моему духу. Особенно мне ее не хватает во время взлетов и падений. В такие минуты в одиночестве я как бы угасаю, мне начинает казаться, что равнодушие толпы окончательно задует тлеющий во мне огонь, а ненависть завистников и сплетников просто сотрет в порошок.
…Но зачем я все это говорю тебе! Совсем нервы разгулялись.
Милош встал и заходил по комнате, пряча от Вильмы глаза.
— Ты раскаиваешься, что был искренен со мной. Ты не любишь меня даже так, как час тому назад.
Милош с поникшей головой остановился перед женщиной.
— После такого разговора в самом деле тяжело… Прости. И, пожалуйста, уйди. И поскорее… Уйди!
Женщина побледнела и со стоном упала на кровать.
— Где моя гордость? Что ты со мной сделал?
Милош даже не заметил, как она перестала плакать, встала и подошла к нему. Он рассеянно смотрел в окно, бормоча что-то невразумительное.
— Милош, Милош, ты бредишь, ты болен. Ты говорил неправду.
Милош медленно обернулся. Глаза его горели.
— Умоляю тебя, уходи.
Женщина встрепенулась, в ней накипало бешенство. Ногти ее уже готовы были вонзиться в его лицо.
— Зверь!
Он схватил ее за руки и так стремительно заломил их назад, что она упала на колени. Потом, весь дрожа от ярости и отвращения, отшвырнул ее от себя, словно гадюку, и, крикнув: «Уходи!» — снова подошел к окну.
Красивая женщина с трудом поднялась и, подавляя рыдания, начала стыдливо одеваться.
— И это все?
— Все, — спокойно ответил Ока, даже не обернувшись.
Она убежала, как из темницы.
