Под утро отец умер. Весь город пришел выразить Милошу свое соболезнование, почти все поздравляли его с успехами, о которых-де и они наслышаны и которыми все они, его земляки, гордятся. Иные особенно тепло пожимали ему руку за то, что он показал себя хорошим братом и сыном. Когда волна посетителей схлынула, он со спокойной деловитостью принялся за организацию похорон, успевая при этом следить и за порядком в доме.
Тотчас после похорон он взялся за дела, позвал сноху и стал считать. Торговцы и поручители векселей брата пришли сами. Наконец ему удалось составить себе ясное представление о финансовом положении семьи. Из страховки брата он погасил все краткосрочные ссуды и часть долгов по векселям. Остальное перевел на себя и обязался к ежемесячной пенсии снохи в сто пятьдесят крон прибавлять еще хотя бы сотню. На это можно жить, пока подрастут дети. А там и сам он крепче станет на ноги.
Сноха горячо благодарила его, но не могла скрыть своей печали.
— Не умею я жить без опоры. До сих пор со мной было двое мужчин. Как я теперь буду одна?
Милоша глубоко тронул крик души этой кроткой, терпеливой молодой женщины.
— Придется научиться. Конечно, будет трудно, но теперь я буду чаще приезжать.
— Когда ты думаешь ехать? — дрожащим голосом спросила Мелания.
— Попрошу еще месяц отпуска. Я очень устал, надо прийти в себя.
Глаза женщины блеснули. Старшая девочка, Милица, схватила его руку и поцеловала.
— Дядя, не уезжай. Мы с мамой будем тебя слушаться… знаешь как… Мы тебя так любим.
Милош поцеловал ее волосы.
— Мала ты еще.
— Не такая уж я маленькая, дядя. Я могу тебе и пуговицы пришивать. Страшно будет без тебя. Ведь нашего папы уже нет.
У Милоша затуманились глаза.
— Дядя вас никогда не бросит. Не бойтесь… И хватит об этом!..
Первые три дня он не выходил из дома. Отдыхал. Бродил по комнатам, разглядывал стены, старую, знакомую мебель, вертел в руках последний стакан из тех, какими они когда-то пользовались. На прежних местах висели старые, поблеклые вышивки и старые картины: «Герцеговинское кладбище» Чермака и «Боснийские беженцы» Предича. Сейчас они ему нравились, и, улыбаясь в душе, он вспоминал, как когда-то, во времена бурного развития сецессии, эти самые картины казались ему ужасно примитивными и безвкусными. Он брал книги отца и брата и часами вчитывался в отцовские наивные протестующие пометки на полях «Quo vadis», где старый приверженец православной церкви доказывал, что Петр никогда не был в Риме. Он листал семейный альбом и находил своеобразную красоту в смешных старинных одеждах теток и в островерхой прическе снохи, какую та носила еще до замужества. Особенно долго рассматривал он фотографию покойных родителей. Мать в черном шелковом платье с турнюром, высоким корсетом и узкими рукавами и с большим овальным медальоном на груди, а отец в серых помятых брюках, которые доходили до самых кончиков длинных штиблет и так книзу расширялись, что напоминали перевернутую воронку. У него длинные завитые волосы, а в руках новый котелок. Прекрасная пара. С последней страницы он вынул свою фотографию — он был снят в выпускном классе — и вставил ее рядом с родительской. Как удивительно он похож на отца! Только нос у него крючком, как у матери, но глаза и крепкие губы отцовские. Если отпустить бородку, то сходство будет еще сильнее.
— Милорад, поди сюда!
Мальчик вошел.
— Ну-ка, дай я посмотрю на тебя.
И Милош с невольной улыбкой глядел то на фотографию отца, то на свою, то на племянника.
— Знаешь, у тебя наши, окинские глаза. Как у дедушки и у меня.
— Мама говорит, что я вылитый папа.
— Да, да, настоящий Ока. Ну ступай!
— Боже праведный, так ведь это и есть преемственность поколений. Ewigkeitszug[21].
Милош зажмурился, и внутреннему взору его явилось то, чего не могла ему дать ни математика, ни история: перед ним во всей своей осязаемости предстало бессмертие, вечность, воплощением которой, похоже, является семья.
Милош гулял по двору и саду. Сноха показывала ему розы, которые прививал Милан. На них уже появились бутоны. Милан не увидит плодов своего труда, зато Милица будет вдыхать их аромат и украсит ими свой столик. А виноград, посаженный отцом, уже цветет. Отец только начал его обрезать, а теперь Милош продолжит его дело — срежет лишние побеги и листья. Голуби Милана воркуют и возятся на крыше. Вон те светлые, сегединскне, произошли от тех самых, которые жили у них под крышей еще пятнадцать лет тому назад, когда он залезал на чердак и засыпал под их охорашивание.
— А Милорад любит голубей?
— Еще бы. От вас унаследовал. Хочу отучить его от этой пустой забавы.
— Оставь, пусть себе.
Каждый день он ходил со снохой на кладбище. Соседи почтительно здоровались, с ними и долго, смотрели им вслед. Он шел мимо могил, с грустью глядя на тот большой участок, который заполнился, пока он жил за границей.
— Все это наши хорошие люди!
И он упрекал себя в том, что совсем не думал о них, когда они боролись с жизнью и смертью.
