— Интересное название, — засмеялся дед, — «напасть».
— «Боцманские слезы», «семейное счастье», — добавил Казя Базя.
— Но другого выхода у нас нет, — повторил Джеламан, — Серега Николаев, Сигай, Андрюша Пак на треске годовые планы закрыли, но нам не до жиру. Отдыха не обещаю. У кого нет желания, держать не буду.
— Была бы она… хоть и «напасть», — вздохнул дед.
— А теперь спать, — не ответил ему Джеламан. — Спать, спать, спать… спать авансом.
Парни побрели в кубрик, в рубке мы остались вдвоем с Джеламаном. Он рассматривал карту и мечтательно улыбался.
— Таких бы ребяток мне да в начале путины! Особенно дед мне нравится… пышная фигура! Ты что-нибудь о них знаешь?
— Не много. Но кое-что слышал в конторе, в кадрах. Вместе направления получали.
— Ну и…
— Дед последние шесть лет на большом промысловом флоте работал. Разумеется, дедом, диплом у него механика первого разряда…
— О-о!
— А до большого флота в торговом пароходстве по всему шарику лазил. И тоже дедом.
— Прекрасно! А эти двое?
— А эти двое, Женя и Есенин…
— Есенин что? Фамилия?
— Прозвище… Журналистом работал, там разные стишки…
— Ясно.
— А вообще он сплавщик леса с Ангары, плотник шестого разряда.
— Тоже сгодится! — радостно воскликнул Джеламан. — Особенно сплавщик: это же они, эти сплавщики, по бревнам с баграми акробатничают.
— Он еще рассказывал, что и на одном бревне может спускаться по раме.
— Сгодится, сгодится, поставим его гак ловить при выборке, при замете — на буй. За выходом ваеров будет смотреть. Тут бабочек ловить не моги. Ну, а этот Женя или, как Полковник назвал его, «бугай»?
— Это мастер спорта по тяжелой атлетике. Но в рыбацком деле ни бум-бум.
— Этого — невод таскать. При выгрузке на каплер поставим. Тоже ничего. — Джеламан задумался; я обратил внимание на выражение его лица: оно было мечтательное, улыбчивое… просветленное.
— Все прекрасно. То, что и надо нам. А вообще на палубе у тебя будет один помощник, это Казя Базя, — продолжал Джеламан. — Он и плотник, и слесарь, механик. Само собою — рыбак. И штурман. Кстати, заочную мореходку заканчивает, судно можешь спокойно ему доверять. Ну, доброй вахты, чиф!
— Доброй ночи, командир!.. Не подозревал я, что Казя Базя такой кадр…
— О-о, — уже с трапа крикнул Джеламан, — еще не то узнаешь! Этот человек прошел через ад. — Джеламан захлопнул за собой дверь в кубрик.
Я остался в рубке один.
Море было тихое, воздух по-осеннему чистый и по-осеннему холодновато-резкий. Мерцали звезды. В рубке полумрак, лишь светился компасный диск да мерцал зеленый глазок рации. Сейнер на курсе лежал хорошо, только вполоборота приходилось двигать рулевое колесо, четко — Маркович с новым дедом постарались — стучали клапаны двигателя, шуршала пена у борта. За кормою тянулся молочный, играющий фосфорическими искорками след…
Сколько же я раз собирался бросить рыбу? И бросал… уходил на самые современные теплоходы, где двухкомнатная каюта с ванной, ковровые дорожки, мягкая мебель. Блеск и уют. На вахту выходишь в легкой рубашке, в легких брюках, в тапочках иногда. На мостике тоже чистота и блеск.
Один год ходил вторым штурманом в южные моря на научно-исследовательском судне, мы изучали подводную гряду вулканов, что идет от Алеутских островов в Южное полушарие, в Индийский океан… Дурманящий, густой и мечтательный воздух тропиков, мерцание Южного Креста и Канопуса… И мне в этом совершенстве мореходной роскоши и уюта, в этих чарах южных широт так стало скучно, ну прямо невыносимо, смертельно, что ли… до физической боли сердца. По ночам стал сниться такой вот, поцарапанный льдами и побитый штормами сейнер с кучами рыбы и всяких снастей на палубе, пропахший рыбой до самого гвоздя, бородатые парни в пудовых сапогах из воловьей кожи, в свитерах и ватных штанах, облепленных чешуей. Ко всему прочему у меня начались насморки и мигрени, пропал аппетит. Еще бы чуть — и от тоски-кручины нажил бы несварение желудка или несворачивание крови. Конца рейса ждал как счастья.
Эх, рыба ты рыба, и кто же тебя выдумал?
Пришли к месту лова ночью, вахта на мостике была моя, в машине — Марковича. Мы не стали никого будить, сами оснастили ваер с якорем — на больших глубинах, где якорной цепи не хватает, мы якорь крепим к ваеру, а ваер тысячу метров. Стали на якорь.
Прежде чем сунуть под подушку Джеламана будильник, поставленный на пять часов, мы с Марковичем забрались в полковничье хозяйство, «баба-яга» — так мы называем плиту, самостийно модернизированную всякими электромоторчиками для подачи топлива и воздуха, краниками и шлангами, — там горела еще. Организовали чай.
— Мне кажется, что рыбу мы возьмем, — сказал Маркович.
— И у меня такое же предчувствие.
— Я часто вот этим компасом, — Маркович дотронулся до левой стороны груди, — отгадываю, что меня ждет в будущем.
— Ты сколько лет на морях?
— Лет тридцать.
— И небось в северных.
— Да… больше в них. Хотя и на юге рыбачил.
