— К утру уж точно. — Он опустил окно. — Завтра начнем невод чинить. Сливная вся в клочьях, нижняя подбора пожевана вся, вертикала вообще нету.
— Пустяк.
— Да это… — отмахнулся Толик. — По берегу выстлал и форшмачь. Не то что на палубе, на берегу хорошо.
— Еще бы.
— Неводок будет как новенький, — улыбнулся Толик. — Правда, сдачу потеряли. Но скоро жировая навалится, неводок налажен, глядишь, и Андрея обставим.
— Андрея трудно.
— Андрея трудно, — согласился Толик, — но можно… Наш дед не хуже его курит в этой промышленности. А Николаева запросто.
— И делать нечего.
— От черт! — Толик опять потянулся к окну. — Скорее бы стихало.
— К утру все нормально будет.
Заскрипели ступеньки на трапе, послышалось «пхе-х», и выбрался дядя Степа. Боком полез из рубки. Не глядя на нас, бросил:
— Ложитесь спать. Завтра встанем чуть свет. Пхе-х!
— Сейчас! Вот партию сгоняем. Ну, пойдем, что ли?
— Пойдем.
Спускаемся в кубрик, в последний раз глянул на окна, где бесилась ночь с дождем и холодом.
— …и гонит в ослепительной лазури-и-и… — опять запел Толик.
Кораблики, кораблики…
Передо мной сияло чистое море.
Я шел с моря.
Поднялся в рубку, море искрится и блещет. Небо чистое, воздух теплый. На горизонте зеленеет полоска берега, через несколько часов ступим на твердую землю.
Твердая земля… Месяца три мы не видели ее. Когда уходили в путину, она была в белых сугробах, а сейчас там трава до плеч. В тундре стада куропаток, в озерах компании уток и гусей, по увалам бродят медведи, сгребая бруснику.
Прямо по курсу обозначились строения на берегу. Это Кирпичный, местечко в пяти километрах от колхоза. Четверо дедов там каждый год обжигают кирпичи.
— Володя, держи на Кирпичный, — сказал я помощнику.
— На лано?
— На лано.
— И какая нужда?
Сейчас мы идем домой, на пирсе парней ждут дети, жены. У них будет праздник. Меня там никто не ждет, ни жена, ни просто женщина, в чьих глазах светилась бы радость.
Несколько лет назад я был женат, жизни не получилось. Не знаю, кто из нас прав, кто виноват, но после этого на семейную жизнь других я смотрю с грустью, на влюбленных — с сомнением. Впрочем, были и у меня времена, когда в морях сходил с ума от любви, бесился от ревности. Все было…
Володя ткнул сейнер носом в берег, я прыгнул на прибойку. Шагнул, и меня повело в сторону — что значит много времени не ходить по твердой земле.
Сегодня воскресенье. И на земле праздник, тепло и чисто. Хоть море, хоть солнце, хоть промытая галька на прибойке. Ружье с патронташами мне показалось ненужным, и я хотел передать его на судно, но Володя уже отошел от берега. Как палку, кинул, ружье за спину.
Брел по травянистому берегу, встретил ручеек. Он был чистый, я не удержался, присел на бережок и закурил. Надо мной, свистя крыльями, пролетели гагары, они понесли рыбу в клювах. В море торчали нерпичьи головы, некоторые из них держали рыбу в зубах. Один я бездельничал…
Прошел несколько заросших кедрачом сопочек, куропаточные выводки стали попадаться все чаще. Они отлетали на несколько шагов и с любопытством смотрели.
В огромнейшем овраге наткнулся на старую медвежью берлогу. Она была очень живописна: под крутым обрывом, заваленная пересохшими кустами, травой и целыми деревьями.
Часа через два устал, развалился на мягком ягеле и смотрел в небо. Оно было далекое и синее. Мартышки, маленькие чайки, с писком вившиеся над озером, перелетали ко мне. Долго любовался их пепельными в черном обрамлении крылышками. Потом они надоели мне, стрельнул мимо, они унеслись к озеру, но через минуту опять прилетели.
Где-то Москва, Нью-Йорк, Япония, Южный полюс, а тут вот Камчатка. Ни людской толчеи, ни шелеста шин, ни запаха бензина. Ширь и приволье!
Нет! Тем, кто не испытал мучительно сладкого чувства бродяжничества по дикой природе, не изведал одиночества в океане, не знает страха опасности и жуткой прелести риска, тому не понять, почему Кук и Нансен уходили от каминов в просторы морей, почему Дерсу Узала, попав в сутолоку цивилизации, прятался в погреб и там разводил костер.
Я насобирал валежника в кедраче, чиркнул спичкой. Дым повалил столбом и под самыми облаками разостлался тонкой пленкой. Мартышки стали играть с дымом.
Природа… неудавшаяся любовь, предательство друзей, мелочные придирки родственников, тоска и обиды — все теряет смысл и значение на природе.
«Пожалуй, мне повезло», — подумал я, вспоминая свою жизнь. И мне стало хорошо… было радостно, что я делал те поступки, а не другие, поступал так, а не иначе. Давно у меня не было такого настроения. Костер догорал, а сучья собирать не хотелось.
