Она покусывала губы. «А что я, — думал Ванька. — Ей же совсем не это надо. У нее двое ребятишек, ей муж нужен, кормилец, а я? Переночевал да ушел. А опосля как, когда уйду? Уходить-то рано или поздно придется, не вечно ж эта лавочка будет продолжаться. А потом как в глаза смотреть?»
Так и стояли. Она стала пристукивать валенками.
— И долго стоять будем? — спросила.
— А что ж…
— Ничего ж! — в тон ему ответила она и захлопнула дверь.
«Ведь дурак, — думал он, возвращаясь в общагу, — дурак. Круглый самый, что ни на есть. Ведь в Куприянове с девчонками и обнимался, и целовался, а тут… Можно бы на чай напроситься? Или бы сказать, что замерз… тьфу!»
Когда ложились спать, рассказал Мишке.
— Конечно дурак, — согласился Мишка, — она же весь вечер ждала, когда ты шары катать перестанешь.
— Не хотелось что-то, — сказал Ванька.
— Тогда другое дело, — всепонимающе продолжал Мишка, — тогда конечно. Да и вообще не надо бабу с панталыку сбивать, если она тебе не нравится. Мурашова, конечно, другой сорт.
— А при чем Мурашова?
— Да при том. А Эллу Ивановну надо бы проводить до конца, — рассуждал Мишка, — такая женщина.
— Какая?
— Роскошная, как говорит Геннадий.
— Вот он и пусть провожает до конца, — будто равнодушно продолжал Ванька, а внутри так и кипело все: «Идиот, не смог как следует, болван… ведь сама же желала… тьфу!» — Он специалист по этим вопросам.
— Да у него вроде не получается. Но дело не в этом.
— А в чем?
— А в том, Ваня, что раз уж женщина сама к тебе набивается, то обижать ее никак нельзя. Грех. Ей ведь первой подойти стыднее? Стыднее или не стыднее?
— Ну, стыднее.
— А она осмелилась. Представляешь, сколько ей попотеть пришлось. А ты… Но если она хотела просто хвостом крутнуть, — глубокомысленно продолжал Мишка, — то ты, мой друг Ваня, пропал.
— Это почему же? — Ванька приподнялся с койки. — Что же я сделал?
— Что сделал? Ха! Ты как вчера народился. — Мишка тоже приподнялся. — Ведь засмеют. Расскажет всем бабам… ухажер! На весь колхоз разговоров будет.
«Черт возьми, — у Ваньки даже спина вспотела, — а ведь точно: бабы любят повыхваляться».
Но это бы ладно, пережилось, подумаешь, не смог до конца проводить, но дальше получилось такое, что… в общем, дня через два вваливается с громыханьем в их комнату Моль. Пока еще трезвый, но отовсюду: из-за пазухи, из карманов, из рюкзака — торчат золотистые головки шампанского. Штаны раздуты от них, передвигается, как водолаз.
— Пить будете? Отвальную.
— Куда ж это вы отваливаете? — спросил Мишка.
— В Оссору, сейнер дают. На косе лежит… едем откапывать и р-р-ремонтировать.
— Ты смотри, — засмеялся Мишка, — вам даже сейнер дают. Ну раз такое дело…
— Наш кеп сказал: «Последний коверкот!» — При этих словах Моль сделал отмашку, несколько бутылок выскочило из него.
Пошли. Бичей там уже битком. После каких уж раздумий и душевных колебаний, после скольких стаканов шампанского — шампанское здесь, конечно, сыграло свою трагическую роль, — но оказался на крыльце дома Эллы Ивановны. «Уж что-нибудь да придумаю, — разбираемый храбростью, топтался он возле ее двери. — На проводы приглашу или скажу, что замерз. Чего там, раз сама желала…»
Она вышла. Она была в шубе поверх ночной сорочки — постелью, теплом, цыплячьими перышками так и пахнуло на него.
— Ты чего?
И… ни одной приготовленной фразы на оказалось. Ты чего, Ваня?
— Да я… Видишь ли, такое дело…
— Нет, Ваня, — обрезала она, — по ночам визиты делать нехорошо. Все люди давно спят.
— Это-то да, но…
— И ты, Ваня, иди спать. — Она легонько отстранила его, закрывая дверь.
Тьфу! Надо ж дураку додуматься! Поперся… А в клуб? Она же каждый день там, да и вообще…
Так и закрылась для него дорожка в клуб.
— Значит, не хочешь в клуб? — приставал Мишка.
— Нет.
— Ну, смотри, сноха, тебе жить. — И Мишка опять стал шебаршить свои книжки.
А пурга воет. Ворочайся не ворочайся, хоть какие мысли переваривай, а деться некуда.
— Это ты зря, — приставал Мишка, — в клу…
— Мишка, иди ты к черту со своим клубом! Я ж говорю, о стенку головой хочется!
— Не спеши. Вот весна настанет, веселее дела пойдут.
— Уеду. А что они мне? Эти дела-то? — Ванька отвернулся. Ему лень было даже говорить.
— Как что? — удивился Мишка. — Он пересел на Ванькину кровать, руку положил ему на колено. Смотрел задумчиво, будто в самого себя. — Этим летом будут объединять Уку, Ивашку и нас. Весь флот сюда переведут, а для него, знаешь, сколько надо? Одних складов да мастерских… Жилье для народа — весь же табор сюда переедет. Больницу, школу, ясли, детский сад. Молотьбы, Ваня, навалом. Лет на пять, как не на больше.
— Ну и что? — равнодушно спросил Ванька.
— Ты осенью на собрании был?
— На «Бегуне» в Оссору за товарами Надьке ездили.
— Геннадий два часа докладывал. Одних капитальных… коровник, свинарник, птичник. Флот же кормить надо? — И сам себе ответил: — Надо. Семьи ихние содержать надо? Надо.
— На месте им не живется. Там ломают, здесь строят.
