Недалеко от них опустился на землю голубь-вяхирь. Потом снова взлетел на верхушку растущего у колодца орехового дерева. В саду бывшего почтаря Букуряну копошились в бурьяне воробьи. Под высоким небом, оплывая, ровно горела свеча. На сербском берегу стояло мирное зеленое лето: было тихо, как в дубраве. По престольным праздникам и там гулянья устраивали, и река доносила с берега на берег звуки кларнета, барабана — отстоянные, чистые. Однажды под вечер и она, Анастасия, плясала с Эмилем на своем берегу под музыку сербов. И их парни и девушки не раз водили хороводы под музыку лэутаров. С последней хо́ры, когда она кружилась в танце с Эмилем, немало воды утекло, не одна овца пожелтела, облезла и пала. Воробьи вспорхнули с земли, словно горсть дробинок, пролетели над деревней и затерялись в небе. Над высокой колокольней покружил голубь-вяхирь и пропал из виду. За деревенской околицей повис жаворонок, то над полем парил, то над Дунаем. Только он один не чувствовал ни воробьиного переполоха, ни испуга голубя, только он один ошалело звенел в такой дальней выси, что казался немым. Жаворонок летал в поднебесье, исчезал, порхал под самой радугой. Вдалеке шел дождь, потом небо очистилось.
— Куда ты смотришь, Анастасия? — спросил Эмиль.
— Никуда, — ответила она, удивляясь, что лицо его стало белее снега. — Что с тобой, Эмиль?
— Ничего, ничего… Я забыл тебе сказать про Стойковича…
— Дался тебе этот Стойкович!
— Когда я собирался сюда, нет, когда я был у него, Стойкович…
— Крутил новую пластинку с любовными песенками, увеселял
— Да, да, граммофон играл… а Стойкович был мертвым.
— Он умер?!
— Да, умер… проглотил вставную челюсть во сне… Он спал в тени под шелковицей, сидя на плетеном стуле, а зубы вынуть и в стакан положить забыл… Говорят, он засмеялся и подавился челюстью…
— Вот болван! Смешная смерть, а мне не смешно. И не верю я в его смерть. На потеху клиентам он и саблю мог проглотить… Глотка у него луженая, поесть-попить он не дурак… Нет, нет, не верю. Он и здесь словчил бы. Попомни мое слово. Говоришь, подавился — так воскреснет!
— Ей-богу, умер, я его рукой потрогал. Он застыл уже.
— Ни черта ему не сделается, таких большебрюхих, прожорливых тварей ничто не берет, они пьют бочками, камнями закусывают…
— Он умер, вот те крест, и доктор сказал…
— Не верю…
— Почему?
— Не верю, и все, — повторила Анастасия.
Вдруг грянул ружейный выстрел. Совсем близко от них. В двух шагах. Эмиль упал плашмя, лицом к земле. Анастасия обезумела от горя, заголосила. Раздался второй выстрел, потом третий.
Над деревней повисла гробовая тишина. Анастасия бросилась было в сторону выстрелов, но никак не могла понять, откуда целились. Видать, отовсюду. Стало тихо. В отчаянии Анастасия склонилась над Эмилем, пытаясь приподнять его голову. Ладонь ее нащупала влажный лоб. Снова громыхнул выстрел, казалось, прямо у нее над ухом. Анастасия невольно зажмурилась. Чего доброго, и в нее попали… Но она ничего не почувствовала, только слышала грохот, как при взрыве поездов. Похоже, так оно и бывает, когда приходит смерть: человек умирает, но, может, еще видит, еще слышит поначалу, будто ничего и не стряслось. Зачастила автоматная очередь. Анастасия открыла глаза и увидела над собой в небе птицу. И радугу в прояснившемся от дождя небе. Птица под цветистой дугой казалась черной точкой. Немой. Маленькой и далекой, до которой никогда не дотянуться… Анастасия лежала оглушенная. Глаза у нее смыкались. И вдруг, как бывает только во сие, ее пронзило: «Эмиль встает, бежит, бежит все быстрее». Потом она и въявь увидела Эмиля, бегущего к саду Букуряну. «Он не умер, не умер», — едва успела подумать Анастасия, как ружейный выстрел снова уложил Эмиля на землю. Она бросилась к нему, но не добежала. Он вскочил, перемахнул через забор и исчез в бурьяне, откуда недавно вспорхнули воробьи. Анастасия взглянула на свои ладони: белые, изрезанные глубокими линиями, как растрескавшаяся земля, они были чистыми — ни капли крови, ни пятнышка. Пальцы ее дрожали. Руки были легкие, словно ветви дерева, и она улыбнулась. Во рту пересохло, на зубах скрипел колкий песок, поднятый шагами Эмиля.
