— Сказала, что придешь, — смеясь, обратился Пэуникэ к луне, — и пришла. — Он опять закрыл глаза, и ему почудилось, будто луна — это не луна, будто на самом деле это Зорина — розовая, улыбающаяся, стыдливая, завернувшаяся в подвенечную фату, голубую, большую, как небо, бесконечную. Зорина парила в воздухе, как луна, и говорила, что она далеко и высоко в небе, но она была близко, где-то совсем близко, окутанная синевой.
— Ты вышла замуж, Зорина?
— Я не вышла, тебе так кажется.
— А почему ты живешь в доме Кэмуя?
— Так захотела мать.
— А зачем ты справляла свадьбу с ним?
— Так было предназначено.
— Значит, ты замужем, Зорина!
— Я девушка, Пэуникэ, я не выходила замуж. Не слушай, что говорят в селе.
— Ты не дождалась меня, Зорина, зря ты плакала, как дура, когда я уезжал…
— Я ждала тебя, видишь — я рядом с тобой!
— Рядом со мной, а утром окажешься в постели Кэмуя, он тебе законный муж.
— Что там закон! Я твоя жена, я пришла к тебе, хочу стать твоей новобрачной, хочу, чтоб в эту ночь была наша свадьба.
— Ступай в село, Зорина, а то подумают люди, будто ты из-за меня ненавидишь Кэмуя.
— Не из-за тебя.
— Пусть не думают люди, что я разбил твою семью.
— Не ты разобьешь мою семью.
— Пусть не подумают, будто из-за тебя не уживаюсь с ним. Иди, Зорина, раз уж ты вышла за него, ступай к нему.
— Не пойду, не будь глупцом! Я хочу стать твоей женой, вот так, завернувшись в голубую фату.
Пэуникэ открыл глаза и смотрел на луну и небо — синее, широкое, огромное, тянущееся за его полем бог весть в какую даль. Лежа и глядя вверх, в небо, он заметил высокую тень, которая перешагнула через него и остановилась так, что ее голова пришлась у его ног. Его бросило в жар и в холод, он ужаснулся тени и в то же время затрепетал от радости.
— Ты? — спросил он, не глядя на тень.
Ему не ответили, но он чувствовал, что это не может быть никто другой. Он слышал ее жаркое дыхание, угадывал черные, прикованные к нему глаза, длинные, до бедер, косы, угадывал ее всю, представлял ее себе, но не глядел.
— Ты пришла? — тихо сказал он, глядя на луну и на небо, похожее на голубую фату.
Тень не ответила. Она стала меньше, передвинулась от его ног к груди. Потом он уже больше не видел ее, не видел ничего, даже луны, ощутил лишь ее губы на своих губах.
Она прижала его к себе, точно ребенка, положила спиной на свои колени, качала его на коленях, охватила его грудь. Они обнялись и покатились по горячей, жесткой земле. Потом она перестала катиться, как безумная, по железной, покрытой сухим конским навозом земле, остановилась и ждала. Пэуникэ оторопел, он почувствовал себя бессильным, одеревеневшим, его бил озноб. В испуге он стукнулся лбом оземь и стал злобно хлестать ее по лицу, пока у него не заболели ладони. Потом вскочил и побежал по своему полю. А она, плача, ушла в село.
Пэуникэ сел на дерюжку и осмотрел свое тело. И снова ужаснулся: он был изнуренный, тощий — прямо вяленый угорь. Что он мог сказать ей? Сказать было нечего, он испытывал стыд, любой застыдился бы… «Всему виной голод», — подумал он. Румяная луна глядела на него с середины неба. Пэуникэ натянул на себя дерюжку, стыдясь, что луна видит его.
