— Мы вас ни за что не бросим! — звонким, дрожащим голосом воскликнула Алена.
Медвежонок говорил слоненку:
— Ты вроде ничего паренек. Нравишься мне. И на рожке у тебя здорово получается.
Слоненок скромно потупился.
— Я люблю музыкальных ребят. Не соскучишься. То споют, то спляшут, глядишь, и день прошел. Послушай, ты что думаешь об этой роще, о завтрашнем дне? Опять по базару шастать?
— А там хорошо. Весело, шумно. Бубликами угощают.
— Я и не говорю, что плохо. Но как подумаю, что опять надо в эту столовую идти, опять строем, опять в рот заглядывать этим мальчишкам и девчонкам — жить неохота! Скажи, ты как относишься к личной свободе?
— Никак. Что это такое?
— Когда никому не подчиняешься и живешь сам по себе.
— Никому-никому?!
— Никому. Здорово! Значит, с утра до вечера ничего не делать? Только играть?
— Конечно. Все будем делать в охотку. Поспим в охотку, поиграем в охотку, отдохнем в охотку. Никто над душой стоять не будет. А то я знаю: сегодня по базару заставили ходить, завтра цирк устроят, послезавтра — учиться заставят. А мы с тобой звери вольные.
— Вольные-то вольные. А ты разве забыл: не поработаешь — не поешь. Как с этим-то быть?
— Подставляй ухо, объясню. Я предлагаю стать попрошайками.
— Ну уж, — поморщился слоненок. — Я думал разбойниками или пиратами. Попрошайничать очень нехорошо.
— Откуда ты знаешь? Пробовал, что ли?
— Нет, все так говорят. Я только на свет появился, мама сразу же сказала: «Не попрошайничай. Время придет, накормлю».
— Говорят, говорят! Мы же не обыкновенными попрошайками будем. Веселыми. Петь будем, плясать, кувыркаться, на балалайке, на рожке играть. В стогу жить будем. Попрошайничать по пути будем. За веселье неужто никто куска хлеба не даст? Зато — воля, солнышко, в ручье рыбы наловим, ухи наварим. Надоело мне и проводником и медведем быть. Хочу быть вольным, веселым!
— Я вообще-то музыкантом хотел стать.
— Мы, считай, музыкантами и будем. Какая разница, как называться? Музыкантами или попрошайками веселыми. Дело, парень, не в названии. Ох, совсем забыл. Есть одна книга, «ЖЗМ» называется. Я отцу твоему рассказывал про нее. Значит «Жизнь Замечательного медведя». Так этот замечательный медведь тоже начинал с попрошайничества. «Мир посмотрел, — пишет Замечательный медведь, — и себя показал». Три года он попрошайничал. Зато, говорит, я понял великую истину: самые добрые существа на свете — маленькие дети. И я, говорит, знаю теперь, куда идти в горький час: в ближайший дом, где живет маленький человечек. Он напоит и накормит. А такой оравой ходить — кто тебя к сердцу прижмет? Скажи, кто?
— Папа с мамой.
— Да им сейчас не до тебя. Тут с жизнью не ясно, а ты «папа с мамой». Маменькин сынок, что ли? Только и умеешь за подол держаться.
— Ты не обзывайся. А то живо-два синяк поставлю. Тоже мне, «за подол»!
— Вот это уже настоящий разговор! Молодец! Я тоже медведь резкий, чуть что — в драку. Ну, согласен ты?
— Согласен. С чего начнем?
— С клятвы. Замечательный медведь сочинил клятву веселых попрошаек. Поклянемся… Тебя, кстати, как звать?
— Пуа, а по-русски Ваня.
— Ну, а я — Мишук. Давай, по-нашему, по-сибирски назовемся?
— Разве есть сибирский язык?
— Нет. Язык-то русский, но мы кое-какие слова ловчее говорим. Допустим, везде говорят: парень, паренек, парнишечка. А у нас коротко: паря. Давай, я буду паря Михей, а ты — паря…
— Ваней.
— А что? Складно. Паря Михей и паря Ваней. Давай быстренько поклянемся, а то смотри: скоро ночь на дворе. Повторяй: «Никогда нигде не стану я реветь, даже если я не Замечательный медведь…»
— Уж это точно!
— Что точно?
— Что я не замечательный и не медведь.
— Ты давай повторяй, паря Ваней.
— Хорошо, паря Михей.
— «Буду петь, плясать и веселиться, чтоб на этом месте провалиться. Быть надежным другом обещаю и на этом клятву я кончаю». А теперь бежим, паря Ваней, к стогу. Завтра посошки вырежем, холщовые котомки смастерим, балалайка на плечо, и — вперед, не робей!
…Девочки и мальчики проводив зверей в рощу, возвращались теперь по домам, понурые, мрачные, молчаливые.
— Ох и достанется мне! — Сашка Деревяшкин глаза зажмурил и головой потряс, представив, как ему достанется. — В магазин не сходил, сестренку из садика не взял, пол не вымыл! Ой-о-ой! Горе мне!
— Вовка! Снимай ремень, — обратился он к Вове Митрину. — И пару раз мне всыпь. Уж привыкать так привыкать.
Вова Митрин быстренько снял ремень и, надо сказать, сделал это с удовольствием: характер у него был мягкий, робкий, и все-таки он завидовал, что верховодит среди ребят Сашка Деревяшкин. «Сейчас узнает, как выделяться!» — подумал Вова Митрин и взмахнул ремнем.
— Да сильней ты! Гладишь, а не бьешь! — крикнул Сашка. — У отца рука тяжелая. Разве он так будет? Бей, не жалей, Вовка!
Вовка Митрин изо всех сил стегнул. И раз, и другой, и третий, и четвертый.
— Стой, стой! Ты чего разошелся! Я два раза просил. Давай сюда ремень! Поворачивайся. Остальное тебе верну: мне чужих не надо.
— Нет, я решительно против. — Вова Митрин отдышался, гордо выпрямился. — Меня никогда не наказывают ремнем.
— А что? Прямо ладонью?
