С утра принялись друзья лущить орехи. Медвежонок сыпал шишки в лущилку — слоненок хоботом крутил ручку, и орехи вместе с измятой шелухой падали на подстеленный брезент. Потом орехи вместе с шелухой зачерпывали совками и кидали на наклонно натянутый брезент. Шелуха в полете отделялась от орехов и падала на землю, а орехи, уже чистые, ударялись о брезент и скатывались по нему вниз, на другую подстилку.
Друзья просушили орехи на плитах-жаровнях, ссыпали в мешки и перетаскали их к складу. Сюда же принесли огромные корзины с брусникой, которую собирали попутно.
Кладовщик взвесил орехи, бруснику, пощелкал на счетах, заглянул в амбарную книгу:
— Неплохо промышляли, ребята. Но уж больно много ели. Сколько заработали — столько проели.
— Как?! Нам нисколько не причитается?!
— Рубля два, на мороженое.
— Не надо нам мороженого. Нам на жизнь надо, на подарки ребятам. Мы совсем мало ели.
— Вы взяли сто килограммов сахара, сто буханок хлеба, бочку меда.
— Ты же нам сам выдавал! Махонькую баночку меда! А сколько это — сто килограммов сахара?
— Два вот таких мешка.
— А у нас был мешочек. Угол котомки занял. Да это что же такое?!
— Знаю, что вы брали. Сам отпускал. Но в книге-то сто килограммов стоит и сто буханок. И крестики ваши, нолики. Может, вы должны были конторщику? Ну, он и записал все вместе.
— Ах, вот оно что! Понятно, больше не объясняй. Паря Ваней, понял?!
— Я сразу понял, нас ужасно обманули.
— Ты понял, кто?!
Паря Михей схватил колот, паря Ваней — пудовую гирю с весов, и они побежали было к конторе, но кладовщик остановил их:
— К конторщику, что ли? Сбежал он. И — фью-ить! — поминай как звали.
— Но ты-то, ты-то! Видел же, знаешь! Обман, один обман!
— Видел, знаю, а с бумагой не поспоришь.
Паря Михей бросил колот:
— О моя безграмотность, о моя бестолковость!
— И моя, — понурился слоненок.
— Тихо, тихо, ребята. Верю-то верю, а помочь не могу.
Паря Михей и паря Ваней загрустили, сели на бревнышко. Посидели, подумали и решили остаться еще в тайге на несколько дней.
Безграмотность и невезение задержали парю Михея и парю Ванея на ореховом промысле. А в это время в Город пришел черный день. Никто не знал, что пришел именно он — утро выпало тихое, солнечное, с легким, сентябрьским инеем на желтой траве, вроде бы обычное утро обычного дня. Но оно обещало одни неприятности, и черное их дыхание первым почувствовал Сашка Деревяшкин.
Он выскочил из дому за час до школы, в семь утра, нащупал в кармане двухкопеечную монету и закрылся в будке телефона-автомата. Из будки было видно кухонное окно на третьем этаже красного кирпичного дома, где жил знакомый мальчишка Серега. Сашка вот уже второй день по утрам звонил ему и видел, как Серега берет трубку — телефон стоял на кухне. Сашка прикрывал мембрану кепкой и спрашивал:
— Квартира Лапшинецкого?
— Да.
— Сергей?
— Да.
Сашка громко, сокрушенно вздыхал и молчал. Серега кричал в трубку:
— Алло! Алло! Что случилось?! Кто там вздыхает?
Сашка, ежась от какого-то ехидного восторга, глухо, сквозь кепку спрашивал:
— Сергей! Плохо тебя слышу. Тебе девять лет?
— Да, да! — кричал Серега. — Кто спрашивает?
— Ты ничего не знаешь?
— Нет! А что я должен знать?
— Плохо слышу тебя.
— Что я должен знать?!!
— Девятилетним запретили по вечерам выходить на улицу.
Сашка прыскал со смеху и опять смотрел в окно: Серега растерянно ерошил волосы и что-то говорил отцу, Степану Федоровичу, разводя руками.
Сообщать глупости по телефону измененным голосом Сашка выучился без чьей-либо помощи. Однажды в дождливый день он сидел дома и раздался звонок: чей-то женский взволнованный голос закричал: «Домоуправление?! Слесаря дежурного немедленно!»
Сашка ответил, что в их квартире домоуправления нет, а слесарь живет на первом этаже. Женщина бросила трубку, а Сашка подумал, что ошибаться номером — очень забавно. Он раскрыл телефонный справочник и позвонил по десяти номерам, требуя домоуправление и дежурного слесаря. Хохотал, хихикал, зажимал рот рукой, слыша недоуменные, раздраженные, веселые голоса, объясняющие, что он ошибся.
И вот додумался звонить Сереге, потому что Серега — выделяла и никак Сашка не мог его проучить.
Итак, Сашка закрылся в телефонной будке, уставился на знакомое окно и набрал знакомый номер.
— Квартира Лапшинецких?
— Да, да. Доброе утро, — весело ответил Серега.
Сашка потуже натянул кепку на мембрану.
— Сергей, тебе девять лет?
— Уже десятый.
Вдруг окно телефонной будки заслонила чья-то фигура, распахнулась дверь, и Степан Федорович Лапшинецкий протянул Сашке руку.
— Здравствуй, Саша.
— Здравствуйте, — прошептал Сашка и в растерянности стал жевать кепку, прикрывавшую мембрану. Серега прилип к окну и хохотал, корча рожи.
— Вот, Саша. Теперь наговоримся всласть. Это что за розыгрыши с утра пораньше? Мы с Серегой еще вытерпим. А вот жена у меня — сердечница. Из-за всего волнуется.
«Взял бы уж лучше за ухо меня. Да-а, батя задаст мне. А Степану Федоровичу лучше в глаза не смотреть».
— Из-за твоих звонков она пьет лекарства. Ей кажется, Сереге что-то угрожает, кто-то его преследует.
