— Ну да! Похожа на зырка?
— А какой зырок-то, покажи!
Мишка рассердился:
— Это я ее так назвал! Как же я тебе имя покажу?
— Ладно, понял.
— Похоже?
— Похоже.
Дома, предостерегающе таращась на отца, Мишка заторопился:
— Мама, зырок! Угадай!
Ольга негромко, шутливо ахнула и взялась за голову.
— Значит, мама теперь зырок? Что же мне делать, куда же бежать?
— Мама, мама, мама! — Мишка рассмеялся. — Угадай, кто такой зырок?
— Зверек.
— Да, это легко. А какой, какой?
Она сощурилась, потянула пальцы к виску, легонько наморщила лоб — задумалась всерьез, вовсе подыгрывая Мишке.
— Или лисенок, или… — Ольга замедлилась, щеки заалели от азартного желания угадать, — или бельчонок.
— Ура, молодец, правильно! — Миша бросился к ней на шею.
Щеки ее вмиг ожили, потемнели от румянца, она облегченно вздохнула.
Василий удивился:
— А как это ты дошла?
— Не знаю, — она улыбнулась растерянно. — Представила, вообразила и догадалась.
С тех пор и началось:
— Пап, угадай, что такое курум?
— Угадайте, угадайте! Мама, папа. Талаг?
Василий из ревнивого соперничества с Ольгой пробовал угадывать, но — по его словам, шарики не в ту сторону работали, — измучившись, только пот вытирал. Ну как догадаешься, что «курум» значит гречневая каша, а «талаг» — дождевая лужа. Ладно, хоть осилил игру в перевертыши, а то перед Мишкой вовсе бы неудобно было.
Дожидаясь автобуса, разбитый бестолковым вечером, Василий подумал о Мишке, давно уж, конечно, спавшем на мирной бабушкиной кровати. Десятый сон, наверно, покружился сейчас вокруг его стриженной под нуль головенки и опустился, сморил еще глубже, еще слаще — зачмокал Мишка от удовольствия, засвистел маленьким, каким-то пушистым носом. «А отца твоего черти носят, дурь дубовая. — Василий вновь перечитал, перевернул слова на вывесках. — Дела мои, Мишка, кабат. На душе — кабат и в голове — кабат».
Перед сном, раздетый, посидел на диване, покурил, погрузившись в тяжелое оцепенелое безмыслие. Лег, закрыл глаза и увидел Ольгу — вернее, сначала поезд, увезший ее. Оконная желтая мережка мчалась по густой, таинственной траве откосов, на мгновение испуганно застывали ослепленные сосны и резко шарахались в темноту, и, вглядываясь в нее, стояла у окна Ольга в пустом коридоре — ночь все раздвигала пространство между ними, и Василий заворочался, закряхтел, ощутив его холодность и пустынность. «Ох, и далеко же мы сейчас друг от дружки. Даже не по себе делается… Давай спи, «дядечка».
Увидел день в далеком августе, Ольгу, под стать дню, ясную и тихую. Она ходила по школьному двору, негромко, смущаясь своего командирства, говорила:
— Вот здесь, товарищи, нужно поправить забор, здесь вот, где колышки, нужно вырыть яму для прыжков в длину. — Он заглядывала в блокнотик, куда, видимо, подробно записала директорский наказ. — Еще надо покрасить забор, поставить турник и разровнять весь песок на волейбольной площадке…
— Во! Разошлись педагоги! — возмутился Саня Мокшин, которого начальник цеха назначил старшим над посланными в подшефную школу. — У меня артель всего ничего. Твоей работы, девка, до снега хватит. Причем без выходных и в три смены…
— Меня зовут Ольга Викторовна, — не поднимая глаз, краснея, сказала она.
— Давай так, Ольга Викторовна. Забор починим, яму выроем — и шабаш. С нас хватит. А то другим ничего не останется.
— Хорошо, пусть так. — Она взяла лопату, достала из сумочки маленькие лохматые варежки. — Остальное сама доделаю.
— Как это сама? — удивился Саня.
— У вас директор строгий?
— Завода, что ли? Кто его знает. Я его раз в пятилетку вижу.
— А я своего каждый день. Если сегодняшнее задание не выполнить, он дежурство мое не примет. Вообще стыдно и нехорошо выйдет. Мы и так не успеваем — до сентября неделя осталась.
— А он тогда где? Не успеваете, дяди тут за вас ломят, а он, поди, пиво пьет.
— Почему пиво? Он краску уехал доставать.
— Ну, порядки. Мне бы такую жизнь. Что в колхозе, что в школе — все на кого-то надеются.
— Кончай, Саня. — Василий уже жалел ее, хрупкую, беззащитную перед строгим директором, жалел и знал, что никак теперь не бросит ее, пока не выполнит этого задания. — Что ты разоряешься? Нормировщик перед тобой? Воду мутишь и ничего не видишь.
— А ты не суйся! Вижу, что и ты видишь, да разглядывать некогда. Давай бери лопату!
Вскоре печально, чисто запахло теплой осенней землей; травяной, слабеющий, как бы поблеклый дух, не перебивая, нежно оттенял этот запах — тишина и прозрачность августовского дня были так совершенны, что счастливым холодком томило сердце. Они работали рядом, и Василий, с удовольствием подлаживаясь под нее, тоже разговаривал негромко, неторопливо:
— А вы ничего с лопатой, споро управляетесь. Где это научились?
— Я же деревенская. Покопала, слава богу — никогда не разучусь.
— Да?! В жизни бы не догадался. Вы такая… — Он невольным жестом хотел обрисовать ее хрупкость и воздушность, но спохватился, занял руки лопатой. — Вовсе не деревенская.
Она поняла, засмеялась как-то отдаленно, мягко, с нежным придыханием.
— Так я давно из деревни. Но мама меня утешает: подожди, еще ударит в кость матушка-деревня, еще скажется.
