«Доброе утро, сосед», — сказал кузнец Зайцу, и Заяц тоже поздоровался с соседом. «Доброе утро, доброе утро, — воскликнула сухощавая цыганка, сжимавшая под мышкой гусыню. — Ух, до чего ж вы люди хорошие. Тико мне про вас рассказывал, а я Тико цыганкой прихожусь. Цыц, — сказала она гусыне и шлепнула ее по клюву, потому что гусыня норовила ущипнуть ее за косынку. — Тико все говорил, не везет нам на соседей, по теперь, бог даст, повезет. И дом хороший, большой дом, и деревня красивая. Тебя ведь Великой звать, верно, а меня Каменой кличут. Лата, Лата! — обернулась она назад. — Иди сюда, поздоровайся с тетей Великой».
Из зарослей бузника вышла молодая цыганка, одного ребенка она держала на руках, второго вела за руку, а третий с другой стороны ухватился за ее юбку и оттягивал ее назад. «Вот она, Лата, — сказала Камена, — дочка моя. Этот у нее родился, когда в Бойчиновцах свадьбу играли, тот — когда в Палилуле, а вон тот, маленький, без свадьбы родился, просто так». — «Мальчики?» — спросила Велика, глядя на неровно остриженные ножницами головенки. «Все девушки», — сказала Камена и погладила по голове ту, что оттягивала материнскую юбку. «Ишь какие девушки! Только б их никто не сглазил! — сказала Велика, и один глаз у нее начал слезиться. — Погоди, я им чего-нибудь вынесу!»
Она принесла яйца и дала каждой цыганочке по яйцу. «Дай тебе бог здоровья!» — сказала молодая цыганка и нырнула в крапиву, чтобы отвести своих девушек в дом. «Мирон! — позвала Камена. — Иди сюда, поздоровайся с тетей Великой, погляди, каких соседей нам бог послал. Лито, Линко, Байрам, идите сюда, а сноха где, она пусть тоже идет!» Через мгновение из бузника вынырнули и выстроились перед Великой все, кого Камена выкликнула. «Доброе утро!» — сказали они, а Камена объяснила: «Они у меня все погодки. У снохи моей четверо, трое мальчиков, и они погодки. Мы, цыгане, не больно выжидаем, да и нет у нас ни радио, ни другого чего, чтоб посидеть, послушать… Тико говорит, коли нет у нас радио, так мы сами себе радио будем. Зато уж дети понародились — глаз не оторвешь. А ну бегите помогайте отцу! Кабы не отец, мы бы все побираться пошли!»
Мальчики, шмыгнув носами, исчезли в бурьяне — отправились помогать Тико, а Велика принесла еще яиц, чтоб хватило каждому по яйцу. Глаз ее непрерывно слезился. «Рамчо, Рамчо-о-о», — позвала цыганка, но на ее зов никто не откликнулся. Гусыня снова попыталась ущипнуть ее косынку, цыганка шлепнула ее по клюву и понесла к навесу.
Велика стояла у перелаза, рядом с чучелом в американском комбинезоне, донельзя взволнованная тем, как внезапно ожило зеленое запустение по соседству. Она видела, как плывут над бузником и крапивой мехи, как их кладут под навесом, как двигаются молоты в руках невидимых людей, мелькнула голова Тико, потом голова Зайца. Муж ее пошел туда посмотреть, какой багаж привезли новые соседи, посмотрел — и одобрил. Всякий инструмент имелся у кузнеца, только вот наковальни не было. «И наковальню на той неделе сделаем, — говорил Тико. — Вот увидите, как соберется здесь на той неделе целый полк цыган, такую наковальню отгрохаем, лучше фабричной. Мы, цыгане, народ опасный, — улыбался Тико, — надо будет, зубами железо сгрызем, но перед ним не спасуем».
«Сразу видать, — уже позже говорил Заяц жене, — мастерское свидетельство они не за здорово живешь получили».
«Хорошие люди, — сказала Велика. — Хоть и забредет твоя курица к ним во двор, они ее не станут душить, как Суса Тинина, а Суса Тинина только того и ждет, чтоб чужая курица к ей во двор попала, тут же ее придушит». — «И пусть душит, — примирительно сказал Заяц, — коли курица дурная, к Сусе Тининой ходит. Мало ей своего двора, чего она на чужой двор лезет? Куда кувалды тащите?» — закричал он вдруг, увидев в окно кузнеца с сыновьями: у кузнеца в руках был маленький молот, а сыновья вскинули на плечи большие молоты и корзины и строем шли вслед за отцом. Немного позади роились мальчики и девочки, все остриженные ножницами, — они собрались на реку, купать гусыню. «За окатышами, — сказал кузнец. — Для сварки потребуются». — «Погодите, и я с вами», — подскочил Заяц, выпил наскоро соды и догнал цыгана.
«Кузнецов каких только в деревне не было, один даже на трубе играл, — рассказывал он по дороге, — а с окатышами сваривать никто не умел». — «Где ж им уметь, — сказал Тико, — это только мы со свояком моим Мироном умеем, одного из моих ребят в честь его окрестили. Свояк мой, значит, главный спец по этой части, а я по закалке. Вот и река!»
Между высокими ракитами они вышли на открытый берег, впереди блеснула река. Летом река мелела, всего-то и оставалось воды пять-шесть метров, но русло у нее было широкое, и по нему было видно, как она разливалась весной. Низко над водой пролетали трясогузки, опускались на какой-нибудь камень и подолгу балансировали хвостиком, чтобы погасить инерцию и задержаться на камне. Стрекозы тоже летали вокруг, шурша своими сухими крылышками и переливаясь на солнце зеленым и синим.
