А в р а м У к р о т и т е л ь. Бог не разрешает человеку в небо подняться и посмотреть сверху на земную жизнь. Кто на землю сверху взглянет, тот поймет, сколь жалка и мизерна земная жизнь, какое копошение и суета суть жизнь на земле, и возгордится тогда человек. Вот бог и не допускает, чтоб мы возгордились, а устроил так, чтоб мы копошились и суетились на божьей земле.
И г о. Я, дядя Аврам, не возгордился, но вот смотрю я сверху и вижу, какое все на земле махонькое.
У ч и т е л ь К и р о. Весь мир кажется сверху маленьким и счастливым!
М а т к и н а Д у ш к а. Я не вижу, как он там выглядит, но, как вздохну поглубже, тут же понимаю, как высоко мы поднялись, потому что лесные запахи до меня едва доходят. А мы не над За́тенью ли висим? Только в Затени столько запахов сразу чувствуешь: и медовка пахнет, и маткина душка, и тысячелистник, и зверобой, и ландыш, да еще под каждым кустиком фиалка притаилась, ее не увидишь, только запах доносится. Я думаю, что там и травка-живи́ка тайно растет!
У ч и т е л ь К и р о. Что за травка-живика?
М а т к и н а Д у ш к а. Травка-живика, от которой все раны затягиваются — и телесные, и душевные. Эту живику травнику раз в жизни выпадает найти. Где самодива — лесная фея — босой ногой ступит, там травка эта и вырастает. Чуете, как босой пяткой самодивы потянуло?
И л и й к о. Дымом пахнет… Ага, глядите, поезд, поезд! Дым из трубы так и валит! У-у-у!
И искрами плюется, и сажей!
А в р а м ч о. Что случилось?
И л и й к о. Сажа в глаз попала.
П е т у ш о к. Ох, и щиплет от нее глаз! Я по кузне знаю. И зачем ты, Илийко, прямо на паровозную трубу уставился? Смотрел бы куда в сторону! Так ведь и искра могла в глаза попасть, от искры еще больше б щипало!
М а т е й П у с т я к. Не беспокойся, Илийко! Подумаешь — сажа в глазу! Вот блоха в ухе — это и правда беда!
А в р а м Ч е л н о к. Слушаю я вас и удивляюсь! До каких же пор мы на этом пузыре болтаться будем?! Надо что-то придумать. Немножко повисеть в небе неплохо, но не вечно же нам висеть!
У ч и т е л ь К и р о. Мы не висим, а созерцаем, любуемся землей-матушкой!
И г о. Что-то я, братцы, затосковал уже по земле!
П е т у ш о к. Как-то там мои ангелочки поживают?
У ч и т е л ь К и р о. Матей, ты что делаешь?
М а т е й П у с т я к
У ч и т е л ь К и р о. Что значит «по нужде»! Ты что же, хочешь сверху Аврамовы Хутора полить?
М а т е й П у с т я к. Не хочу я этого, учитель! Ничего я не хочу, и конфузно мне очень, но, коль нужда такая приспела, как же мне быть?
И г о. Терпи! Мы же все терпим!
А в р а м Ч е л н о к. Не знаю, на сколько еще терпежу хватит.
А в р а м ч о. Надо что-то придумать!
И л и й к о. А если мы попробуем грести? Вечерний ветер все не дует и не дует, я и думаю, если начнем грести, может, пособим пузырю нашему из ямы выбраться.
А в р а м У к р о т и т е л ь. Как это «грести»?
У ч и т е л ь К и р о. Кто руками, кто шапкой, кто герлыгой, а главное — сердцем и верой!
И г о. Давайте!
А в р а м Ч е л н о к. Ни с места!
П е т у ш о к. Ни с места, потому что братья-апостолы повисли в своей бочке, словно жернов у нас на шее. Попробуй тут сдвинься!
И л и й к о. Вот возьму сейчас и перережу веревки!
П е т р. Как так перережешь веревки?
П а в е л. Мы больше всех гребем!
