Я дрожу, лежа под одеялом, и спрашиваю себя: зачем я лишаю себя еще одной человеческой добродетели? Ведь это эгоистично, Аленка будет несчастна! Да, но какое отношение это имеет к моему искусству? Несоизмеримые величины! Мое призвание лишает меня права на пожизненные семейные радости, не дай мне бог в них погрязнуть. Искусство — вот моя мораль. Кроме него, все преходяще. Искусством расплачиваюсь я с людьми за поруганную их честь…
Серые задумчивые облака висят над морем. Волны разгуливают по пляжу, подбираются к лодке Николая Васильевича — вот-вот разобьются в щепки. Но его это не заботит, он медленно спускается за мной по крутой тропке. Я слышу, как свистит у него в груди. В моей груди тоже непорядок, сердце колотится, того и гляди разорвется. Я ставлю пожитки на траву, поджидая старика.
— Значит, уезжаешь?
— Уезжаю.
— И даже не простился!
— Тороплюсь. Хочу успеть на автобус. Срочно вызвали, телеграммой…
Он смотрит на меня долго, испытующе — я никогда не видел у него такого пронзительного взгляда, — протягивает руку, и его жесткие, корявые пальцы стискивают мою ладонь.
— Ну, прощай!
Старик отворачивается и начинает медленно спускаться к морю. Ветер треплет рваные полы его пиджака.
Однажды, зимним утром, дедушка разбудил нас необычайно рано. Так забарабанил большими своими угловатыми кулаками по оконной раме, что иней со стекла посыпался.
— Вымерли, что ли? Вставайте!
Проснулись папа с мамой, зашевелились и мы с сестренкой. Взяв в охапку верхнюю одежду, перебежали в соседнюю комнату. Там было тепло, хорошо. Бабушка и тетя, вставшие еще раньше, торопливо стряпали у плиты. Мама тоже к ним присоединилась, и все три женщины принялись за дело, будто в доме намечался большой праздник.
Тетя помогла нам одеться, погладила по головкам, усадила возле плиты.
— Хотите кушать, мои родные? Давайте, кушайте! Тетя вам тюрю приготовит…
Она волновалась. Ее яркие голубые глаза блестели радостно и тревожно. Она не давала нам спокойно поесть: то сестричку ущипнет за щечку, то меня пощекочет.
— Мама-а-а! Сегодня рождество, что ли? — спросила моя сестричка, а женщины засмеялись.
— До рождества еще далеко-о-о! — ответила мама и вытерла ей носик. — Сегодня тетина помолвка. Сваты к нам придут, а ты такая неопрятная! Ешь, уж после надену на тебя новое платье.
Сестренка неумело загребала из миски большой деревянной ложкой, проливая половину тюри себе на рубашку.
— Теть, а ты как помолвишься? Что будет, когда тебя помолвят, а, тетя?
— Будет свадьба, лапушка моя, и уйду я к другим людям, стану тетей другим детям.
Блестящие глазенки моей сестры уставились на тетю, нижняя губка вздрогнула, и она вдруг пискляво заголосила на всю комнату.
— У-у, писклявая волынка, снова свое завела! — ласково пожурила ее бабушка, взяла на руки и начала успокаивать. — У тети помолвка, а ты плачешь! Ну-ну, помолчи. Тетя тебе подарит рубашку новую. Ай, какую хорошую рубашку! Пойдем, бабушка тебе ее покажет, она в сундуке, где тетино приданое. Идем, идем, идем…
А мне было так радостно: у нас будет свадьба! Я выскочил во двор и тут же по грудь утонул в глубоком пушистом снегу. Я делал снежки, бросал их, но они рассыпа́лись на лету. Было тихо, легкий морозец щипал мне ноздри, когда я глубоко вдыхал воздух носом. Солнце всходило. Лучи его были красными, мягкими, и я спокойно стоял и смотрел на него не мигая. Круглые пушистые сугробы, высотой почти с дом, разгорались, становились медно-красными. Дедушка и папа расчищали дорожку к воротам. Я бежал по ней к дедушке, но он замахивался на меня лопатой, и я бежал обратно. Из дома вышла бабушка, остановилась у двери и тихо, будто боясь, как бы соседи не услышали, позвала дедушку. Воткнув лопату в снег, он подошел.
— Люди вот-вот придут, а нам их и встретить нечем, — сказала бабушка. — Курицу бы хоть зарезал!
Дедушка нахмурился, посмотрел ясными голубыми глазами на небо, пробормотал:
— Курами их тут еще корми! Можно подумать, без курицы не обойдется!
— Ух, господи, всю душу мне измотал этот человек! — простонала бабушка, хлопнув себя ладонью по бедру. — К тебе люди придут, человече божий! Скряга несчастный! К твоей же дочери свататься придут!
Дедушка протянул вперед свои большие дрожащие руки, стал их потирать — это был признак того, что он колебался.
— Твоя дочь что — и курицы не стоит? Как начнешь мне душу-то мытарить, так лучше бы гром поразил, — заплакала бабушка.
Дедушка нехотя потащился к курятнику. Чуть позже появился с петухом, неся его за жилистые ноги. Стекавшая кровь оставляла алый след на снегу.
— На! — сказал он бабушке. — Еще неизвестно, как дело-то пойдет, а она для них курицу готова зарезать. Ладно, пусть петуха лопают. Он и без того не ладил с молодым петушком, да и к соседям бегал. Гляди, угодил бы в чужую кастрюлю!..
