Роль слепой Фемиды в таких случаях брали на себя старый учитель дед Петко, отец Костадин или кмет. Деда Петко, который был еще по совместительству и портным, дома не оказалось, он подался куда-то по своим портновским делам, священник не переступал порога нашего дома, и потому пришлось позвать кмета, Трифона Татарова. Кмет, недолюбливавший семью из-за дяди Мартина, получив от него кошель золотых, сменил гнев на милость и с готовностью согласился выполнять обязанности третейского судьи. У кмета был немалый опыт по части семейных разделов, но на этот раз его юридическая практика подверглась такому большому испытанию, что, будь Татаров адвокатом с дипломом, его клиенты, пожалуй, все до одного усомнились бы в его способностях и перекинулись бы к другому адвокату, потому что кмет не мог разделить четыре десятины за десять дней.
Наши наделы были разбросаны в разных местах, все они находились далеко от села, и земля везде была худосочная, но мои домашние почему-то вдруг решили, что половина из них представляет собой землю ханаанскую, а вторая половина — аравийскую пустыню, на которой не растет ничего. Дикие груши и дикие черешни превратились в их воображении в райские деревья, которых никто не хотел лишиться (мол, что такое нива без груши: негде летом посидеть в тенечке, не на что повесить баклажку с водой), и если удавалось добиться согласия в отношении самой нивы, то тут же возникал камень преткновения в виде дикой груши или черешни. Дед и бабка, видя, что какая-нибудь полоска земли, на которой росла дичка, по праву должна отойти к моему отцу, прибегали к всевозможным сентиментальным трюкам. Они старались бить на чувства отца, разглагольствуя о том, как его родили и поставили на ноги, как растили-лелеяли, сколько сил приложили, чтобы найти ему жену. Отец мой не без основания возразил им на это, что жена его сама пришла к нему по ошибке, в этом нет никакой их заслуги, и вообще старался не поддаваться на сантименты, потому что мама стояла рядом и в нужные минуты толкала его локтем в бок.
В конце концов пустили в ход жребий. Трифон Татаров написал на пяти бумажках названия полосок земли с описанием их достоинств, положил эти бумажки в шапку и предложил всем тянуть. Мои родичи остались недовольны результатами, но делать было нечего, к тому же Трифон Татаров заявил, что село больше не может оставаться без государственной власти, и удалился. После нескольких дней передышки было решено перейти к разделу движимого имущества. Это дело оказалось еще хлопотнее и сложнее, чем дележ земли. У деда было две кобылы, пара волов, одна корова и тринадцать овец, но одна кобыла незадолго до раздела имущества объелась люцерны и сдохла, осталась одна — по кличке Мария. Она была молодая и резвая, бегала чудесной иноходью, но, как всякая молодая дама с физическим недостатком (у нее не было одного глаза), хотела показать, что ненавидит всех и вся, и страшно лягалась. Дед с большим удовольствием уступил ее моему отцу, но тот отказался от кобылы с еще большим удовольствием и объявил, что предпочитает волов. Остальные пятеро родичей в один голос — и с полным правом — запротестовали, дескать, где это видано, чтобы семья в пять душ осталась без упряжки? Тогда отец сказал, что согласен взять одного вола, к которому подкупит пару, а деду предложил запрягать оставшегося вола с коровой. «Как можно запрягать стельную корову!» — возмутился и дед и все остальные. «Тогда отдайте мне корову!» — сказал отец. Трифон Татаров его поддержал, сказал, что это справедливо — мол, у вас будет кобыла и два вола, а сыну полагается иметь во дворе хоть одну рогатую скотину.
Мудрость кмета сделала свое дело, и наша чаша весов перетянула. Дед было согласился отдать корову, но бабка и слышать об этом не хотела. Она подняла глаза к потолку и с криком «Не отдам!» свалилась без памяти. Тети мои выплеснули ей на голову целую крынку воды, а потом всю ее окатили, но бабка не открывала глаз, не разжимала губ. Ее перенесли на сухое место, тормошили, растирали, а она и не думала приходить в себя, лежала, задрав подбородок к потолку, будто неживая. Тут все заголосили, как по покойнику, одна только моя мать высказала подозрение, что бабка притворяется, надеясь вернуть себе корову. Бабка и вправду симулировала, она оказалась достаточно хитрой и притворялась целую неделю — не поднималась с постели, не брала в рот еды, только выпивала за день кружку воды. Ей ставили банки, дед пускал кровь, а когда ничего не помогло, он привел из соседнего села фельдшера. Тот напичкал бабку разными снадобьями, исколол ее всю проржавевшей иглой. В конце концов, не добившись от нее ни словечка, он сказал, что дело труба, и удалился.
