Даже чужие люди, не ругая первой жены, хвалят эту: такой, мол, и должна быть жена, и мачеху такую редко встретишь… А он, Бечко, по старинке работает, лучше не умеет, не может заработать столько, чтоб всего хватало, — вот и тратят накопленное.
— Хоть бы сыновей-то в люди послал, а то ведь и им нужду мыкать, как самому старику, — шушукался ремесленный люд, да так, что это долетало и до ушей Бечко…
«Кой черт?! Все у меня перевернуть хотят!..» — рвет он на себе волосы и скрипит зубами.
Я знал его — хвалил отцу-старосте, декану-священнику, — аттестации у него были хорошие, и школьное попечительство прислало его к нам учителем. Был он молодой, мне — семнадцать, ему — девятнадцать лет. Только что учительскую семинарию окончил.
Кто же был тогда у нас деканом?
Я уже начинал понимать кое-что, как ни душила во мне венгерская учительская семинария всякую способность мыслить. Я знал, что наш священник — с Оравы; над дверью у него красовался какой-то герб, и учителя благоговейно внушали мне, что декан — «дворянин», а стало быть — венгр.
— С Оравы — и венгр?.. — не укладывалось у меня в голове. Должно быть, так и есть: мне, ученику, он много лет на мое приветствие отвечал по-венгерски и вообще, кроме как с мужиками, ни с кем и слова по-словацки не сказал.
Несколько лет назад, когда ремонтировали наш костел, он велел расписать все сплошь святыми королями Штефанами, Имрихами, Маргитами, коронами и гербами венгерских королей; в общем, от входа до ризницы, от верхнего свода до самого гроба господня за третьим алтарем, все стало венгерским. Прихожанам эта «мадьяризация» костела обошлась более чем в шесть тысяч гульденов, и тем, что побогаче, пришлось, отнюдь без всякого на то удовольствия, выплачивать в течение нескольких лет до сотенки. Уж и находился старый учитель по домам, обивая пороги, пока собрал деньги. А в благодарность за это, да за тридцатилетнюю работу учителем его раньше времени отправили на пенсию в десять гульденов — только за то, что не умел он правильно говорить «по-угорски», как называли венгерский язык декан, а за ним и все деревенские. Декан первый и выжил его — нынче, мол, не те времена, что прежде, когда учителю и до семидесяти лет работать дозволялось и когда детей учили на словацком языке.
Еще мы видели, что декан богат, а живет скупо. Не больше двух-трех раз в году устраивал он «господам» званый обед, и тогда его экономка собирала по соседям, что могла, лишь бы дешевле вышло да не очень-то разнеслось бы, кто будет у них в гостях из «ясновельможных господ». Обычно декан отказывал себе, в чем только мог, а люди говорили, что это он экономит, чтоб получить место каноника.
— Для этого большие деньги нужны, — шептались мужики.
А что деньги у декана были, в деревне знали очень хорошо, потому что брали у него в долг тысячи и под проценты, и за отработку на поле, да и спирт приносили ему, разбавляя им обычную «приходскую» паленку.
Еще школьником слышал я, как на учительских советах декан пьет здоровье «высоких господ» из лесного ведомства, истовых венгров-патриотов, к тому же славных охотников. Тогда его назначили церковным школьным инспектором, и деревня не могла дождаться, когда же его, наконец, возьмут в каноники, ему ведь уже почти шестьдесят лет.
Новый учитель приехал в августе.
