В сущности, она милая женщина, думала я. Чем же мы отличаемся друг от друга? Положением? Нет. Образом жизни и тем, что я в десять раз меньше завишу от моего мужа и от его образа жизни, чем она. А что было бы со мной, если бы я стала женой инженера-механика и переехала сюда? На худой конец, чтобы чувствовать себя независимой, нашла бы себе какую-нибудь работенку, в которой ничего бы не смыслила.
Покончив с уборкой, мы пошли в комнату. Когда я открывала дверь, то услышала, как Пишта сказал:
— Я могу дать ответ через час. Или, положим, через полчаса.
При виде нас он встал со стула и подошел ко мне.
— Выйдем на часок, поговорим?
Я бросила на него недоуменный взгляд. Директор и агроном, по-видимому, знали в чем дело и стояли в ожидании, хозяйка почему-то смутилась, а я в растерянности смотрела на всех.
— Им надо поговорить, Клари, — объяснил директор хозяйке и ободряюще поглядел на меня.
Не помню, как я вышла из дома. На дворе Пишта, засмеявшись, обнял меня за плечи и спросил:
— Хочешь прогуляться пешком или поедем на машине?
— Куда?
Погода была прекрасная, и как только я оказалась на улице, у меня поднялось настроение, поэтому я предпочла прогулку пешком.
— Я наблюдал за тобой, — сказал Пишта. — Ты выглядела превосходно, держалась великолепно. Эти двое мужчин и женщина просто влюбились в тебя, что меня ни чуточки не удивляет.
— Брось. Я произнесла не больше пяти фраз.
— Это ничего не значит. Но сейчас нам надо обсудить другое. Я хочу спросить тебя, могу ли я подписать с госхозом договор на два года.
Я молчала. Зачем задавать мне такой вопрос? И так ясно, что я с ним сюда не поеду. Если он вообще что-нибудь понял, то мог бы и это понять.
— Я поспешил спросить тебя об этом, потому что решать надо срочно. А теперь все мои дела я хочу решать, считаясь с твоими интересами.
Я растрогалась. Он говорил со мной так мило и смущенно.
— Спасибо, мой дорогой. Но ведь наши отношения еще не определились… ты знаешь меня всего два дня и хочешь ради меня изменить в своей жизни то, что раньше составляло ее смысл? Я пока знаю только одно, что люблю тебя, да и то лишь со вчерашнего дня. Можно ли ставить свое материальное благополучие в зависимость от эмоций, возникших только вчера?
— Ерунда. — Он чуть раздраженно передернул плечами. — Материально я всегда буду обеспечен, ведь я могу прекрасно устроиться здесь или в любом другом месте. Но ответь мне: если я поеду сюда на два года, поедешь ли ты со мной? Возможно ли это? — Я молчала, и он постарался помочь мне: — Скажи, да или нет.
— Нет, — ответила я.
Засмеявшись, он повернул ко мне голову.
— Бедняги, — сказал он. — Они останутся с носом. К сожалению, я не подпишу с ними договора.
И вдруг он поцеловал меня прямо посреди огромного двора или, вернее, главной площади, у всех на виду. По площади сновали люди, через нее как раз гнали со стороны дороги отару овец, и пыль стояла столбом. Но меня уже ничто не могло смутить, потому что этот госхоз перестал быть для меня реальным местом, куда я должна переехать. Очередная достопримечательность, только и всего.
«Гм, неужели я испугалась?» — подумала я.
Когда мы шли обратно, я вдруг засмеялась:
— Выходит, обедом нас здесь напрасно угощали.
Пишта задумчиво смотрел вдаль.
— Да… честно говоря, довольно неловко получилось, но я предупреждал их. С этого и начал, познакомившись.
— С чего? Скажи, ради бога, как ты им представил меня?
— А как я должен был тебя представить? — И он лукаво посмотрел на меня.
— И все же как?
— Своей невестой. И объяснил, что мы приехали посмотреть поселок, и если тебе здесь не понравится, то наша договоренность отпадает. Но это очень хороший госхоз, — мечтательно прибавил он.
Я молчала. Его слова звучали упреком, но я была в телячьем восторге. Мне-то какое дело! Я не видела никакого смысла в этом переезде в госхоз. И вообще не могла вообразить, чтобы у кого-нибудь явилось желание поселиться в такой глуши, как Шомодь, не потому, что там не было кино и оперы, как говорил главный агроном, а потому, что мир там казался ужасно тесным, как платье плохого покроя, хотя вокруг простирались обширные поля. Я обратила внимание, что в квартире у агронома ванна с дровяной топкой, и мне сразу припомнилась такая же ванна времен моего детства, — на семейном совете долго обсуждали обычно, когда истопить ее. Нет, нет…
— А теперь поедем на Балатон, — предложила я. — Куда — еще не знаю, по дороге придумаем. Ночь будет светлая — полнолуние, и мы сможем доплыть до середины озера. И потанцуем. Хочешь?
Последовало долгое молчание. Положив руку мне на плечо, Пишта наконец ответил:
— Конечно, моя дорогая. Я пошел бы за тобой на край света, но… я должен сказать тебе прямо и всегда буду так говорить, если между нами возникнет какое-то недоразумение: мне надо заниматься своим делом. Ты, конечно, не обиделась?
— Да на что же мне обижаться? Было бы нелепо, если бы тебя мучила мысль о незаконченной работе, а ты, словно у тебя и дел других нет, отплясывал бы со мной на берегу Балатона. Нет так нет, не поедем туда, и все.
