— Все равно я удержу тебя, смогу удержать, потому что ты трусиха, — продолжал он. — Ты создана только блистать в обществе или быть вечной студенткой. Я заметил тебя в бассейне и занялся твоим выдвижением. Ты выдвиженка… Злись, но не забывай о нашем договоре. Без исступленных криков, без сцен… Я давно усвоил, — бубнил он, — что всякому мужчине нужна жена. Такая или этакая. А раз уж я прилепился к тебе, то с тобой и останусь. Ты огорчила меня, раскритиковав скульптуру… Разрешаю тебе — уезжай куда-нибудь, даже надолго. Не возражаю, если ты возьмешь себе отпуск на месяц, на два. Ты же видишь, как неприятно мне говорить об этом, а для тебя унизительно, что «я разрешаю тебе», ведь ты могла бы сделать это по собственному почину в любое время… К чему сцены? «Я развожусь»! Ты будешь еще благодарна мне за такое решение, — заключил он, пожимая плечами.
Я слушала его со смешанным чувством. И в конце концов сказала, что он рассуждает как эгоист.
— Я не люблю тебя, — заявила я. — И предпочла бы жить своей жизнью, а не служить для тебя декорацией.
— Да, но в данной ситуации я способен рассуждать только как эгоист, — возразил Бенце. — Если я отступлю хоть на пядь, то непоправимо погублю все. И попаду в нелепое положение; чтобы выдать тебя замуж, мне надо будет обменять эту квартиру или купить для тебя другую. Жертва невелика, и, захоти я развестись с тобой, я так бы и сделал. Но я не согласен на развод, а так рано или поздно ты непременно ко мне вернешься… Тебе же лучше со мной. К тому же начать жизнь сначала ты все равно не сможешь.
— Почему не смогу?
— Потому что не сможешь. Ты не такой человек.
— А какой?
— Ты инертная, неподвижная, как моя статуя, которую ты презираешь. Можешь злиться на нее сколько душе угодно. Только сейчас я понял, что зря искалечил ее. Я изобразил тебя гораздо достоверней, чем это казалось посторонним зрителям. Такой человек, как ты, не может начать жизнь сначала.
— Ты издеваешься надо мной?
— И ты издевалась надо мной. У нас одинаковый дар. Из меня уже ничего не получится, какой я есть, такой есть, — а ты привыкла обливать меня презрением, — но из тебя тоже ничего не получится… Что будет, если мы разойдемся? Ты ведь тоже своего рода художник, не нашедший собственного жанра, и займешься бесплодными поисками «чего-то» неосуществимого. Ты так же не способна выразить себя, как и я. Нет, я не расстанусь с тобой! Хочешь, осмотрим сегодня вместе виллу на Балатоне. Если нет, я поеду туда один на машине. Можешь уехать, куда тебе вздумается, я не потребую с тебя отчета. Если же ты останешься дома, осенью мы отправимся путешествовать по Италии… А теперь, так как мне мерзок весь этот торг, я прекращаю разговор, мне нечего больше прибавить.
Безнадежно махнув рукой, Бенце оставил меня одну. Я лишь пожала плечами; чем я могла ему ответить? Только пощечиной, но драться я не люблю. О чем с ним спорить? Он же ясно сказал мне «нет». Я достала бутылку, которую только что убрала Аннушка, и залпом выпила целую кружку джина.
Растерянная, размагниченная, я, закурив сигарету, уставилась в окно, но тут дверь открылась и показался Бенце.
— Прости меня, — начал он.
— Да что ты! Брось! К чему это?
— Все едино… Я был груб с тобой. Мы еще продолжим наш разговор. Предлагаю тебе: поедем посмотрим виллу.
— И не собираюсь. Оставь меня в покое.
— Если у нас не сходятся взгляды по некоторым вопросам, это еще не дает нам права враждебно относиться друг к другу.
— Да, конечно.
— Давай будем вести себя так, будто ничего не случилось.
— Ладно. Давай… Я жду телефонного звонка.
— Прекрасно. И в зависимости от твоего телефонного разговора мы поедем или не поедем смотреть виллу. Долго еще ждать? Я запасусь терпением.
— Ты настолько уверен в успехе?
— Нет. Я настолько вежлив.
— Хорошо. Кто из нас двоих теперь лжет? Ты или я?
— Наверно, ты. Я не лгу, а искренне говорю: ты нужна, необходима мне, я никуда тебя не отпущу… И постараюсь быть добрей, удачливей, если смогу… Все едино… Я вполне искренен. И я всячески постараюсь… а ты будешь делать все, что тебе заблагорассудится, — сказал он, почесывая бороду.
— Не знаю, сколько еще придется мне ждать. Думаю, часов до четырех, пяти, возможно, до трех… Не знаю.
— Сейчас еще нет двенадцати. Давай позавтракаем, и, если хочешь, выпей вина. Я пока что сделаю с тебя несколько набросков. Видишь, я разбил скульптуру, потому что она тебе не понравилась. И вылеплю новую. Можно перенести телефон в мастерскую, если тебя это больше устраивает.
— Идет. Но как ты посмел назвать меня трусихой? После всего?!
— Конечно, это была храбрость с моей стороны. Величайшая храбрость. Признаюсь в своей слабости… тебя я не отпущу… любой ценой не отпущу. Признаюсь. Разве это трусость?
— Ладно, — сказала я, и мы прошли в мастерскую.
