Старые члены кооператива не чувствовали к нему расположения и не искали с ним дружбы, как, впрочем, и он с ними. Однако он вошел в доверие к председателю кооператива Ласло Биро. Биро, бывший землекоп, с нравом крутым, как и у Шандора Ульвецкого, хотя и был старше лет на пятнадцать, чванством не отличался и вскоре, подойдя к Шандору и хлопнув его по плечу, спросил:
— Ну как, сынок, ты себя чувствуешь у нас?
Потом Ульвецкий подарил ему вырезанную из виноградного корня трубку, купленную когда-то на ярмарке еще его отцом, и они сдружились еще больше. Вообще-то Биро с подозрением относился к новичкам, не жаловал их, не особо доверял крестьянам, имевшим по восемь — десять хольдов земли, бирюкам, скопидомам и тугодумам. Ульвецкий втерся к нему в доверие именно потому, что был совсем иным человеком. Биро нравилось, что он энергичен и неутомим, никогда не просит аванса, не спешит получить деньги за сданных в кооператив лошадей, не гонится за заработком, и если уж впрягается в работу, то всем подает пример. Ласло Биро мечтал, что в будущем такие вот люди составят процветающий образцовый кооператив; люди, которым все равно, чем питаться, где спать, — хоть бы и на голой земле; они выносливы, как ломовая лошадь, а в работе нет им равных. Он сам трудился не покладая рук, ни свет ни заря уезжал в поле, полночь заставала его в конторе, — так же работал и Ульвецкий, когда хотел, конечно.
Еще с одним старым членом кооператива, Яношем Галом, стремился подружиться Ульвецкий. Трудно сказать, с чего началась их дружба. Янош Гал с уважением и даже с некоторой завистью относился к хорошим старым хозяевам, высоко ценил их многолетний опыт, передаваемый из рода в род, и охотно беседовал со сведущими людьми. Таким представлялся ему и Шандор Ульвецкий. Однажды при встрече Янош сказал ему несколько дружеских слов, с тех пор Ульвецкий буквально вцепился в Яноша Гала, обнимал, называл его другом, расхваливал всем направо и налево, потом повадился ходить к нему в гости, все чаще и чаще наведывался, всегда с тайной надеждой: а вдруг застанет Жужку одну дома, а вдруг что-нибудь да произойдет.
Янош Гал не особенно жаловал Шандора Ульвецкого, но и не сторонился его. Сирота, до двадцати лет пробатрачивший у кулака, Янош мыкал в юности горе, знал лишь хозяев да их знакомых, а настоящих друзей у него не было. Позже, вступив в кооператив, он полюбил жизнь, Жужу, привязался к крестьянам, вместе с которыми строил тогда еще не слишком ему понятную новую жизнь. Но все они, кроме Жужи, были старше него. К тому времени, когда стал расти кооператив, он женился и потому не искал ни с кем дружбы. Ведь если у тебя есть жена, которую любишь, очень любишь, и, кроме того, большое дело, кооператив, то достойными любви, друзьями до гробовой доски кажутся все, кто трудится вместе с тобой.
Поэтому он чувствовал расположение и к Ульвецкому, особенно когда им случалось выходить вместе на ночную работу или выполнять ответственное срочное задание.
— Ах, Янош, дружище, целый век тебя не видел, — приветствовал его Ульвецкий, а Яношу льстили внимание и дружба этого хорошего хозяина, середняка, который, хотя и был лет на шесть — восемь старше его, никогда не задавался.
Никого не удивило, что Ульвецкий сразу стал членом правления. А вот то, что Янош Гал в свои двадцать три года уже бригадир, у некоторых вызвало недоумение; люди забыли, что он четыре года самоотверженно работает в кооперативе, тогда как при других обстоятельствах мог бы оказаться батраком Шандора Ульвецкого. Возраст и достаток придавали Ульвецкому вес даже здесь, даже теперь, особенно в глазах тех, кто одновременно с ним вступил в кооператив. Разве мог уважать двадцатитрехлетнего Яноша Гала Антал К. Надь, пятидесятилетний крестьянин, имевший четырнадцать хольдов земли, который помнил еще, как десять лет назад, придя в гости к Сючам, хозяевам Яноша, щелкал его по макушке.
Янош Гал пользовался авторитетом только у малоземельных крестьян, батраков, давно вступивших в кооператив и теперь составлявших там меньшинство, Правда, Янош был членом партийного бюро. Но из шестисот членов «Мичурина» только тридцать пять — сорок были коммунистами. Остальные же — большинство — не принимали его всерьез, так же, впрочем, как и восемнадцатилетнюю Эржи Тот, даже когда та стала лучшей трактористкой в стране.
