Кроме нас двоих, никто не танцевал, неожиданно я отпустил ее руку, убрал другую с ее талии и сказал:
— Мне больше не хочется танцевать. Вы не рассердитесь, если мы прекратим?
И тотчас поспешно добавил:
— Я так хочу вас, что не смею даже взять вас за руку. Мне хочется броситься на колени прямо на этот мозаичный пол, чтобы целовать ваши ноги. Я влюблен в вас.
Она только глянула на меня и пошла к своему столику. А через несколько минут встала и ушла вместе с мужем.
Нас осталось шестеро. Кати, еще две девушки и два парня. Парни — они были, пожалуй, старше меня, но их называли мальчиками, — парни, видимо, радовались, что могут остаться одни и беззаботно предаваться ночной жизни в уверенности, что на расстоянии в несколько лестничных ступенек их ждет постель, на другой день — поданный в кровать завтрак, ванная комната, словом, райское житье и даже более того — захватывающие любовные приключения… Оба они про себя прикидывали, согласится ли подняться к нему в комнату его избранница.
Я задумчиво смотрел перед собой: проник ли уже яд в душу Эржи? Думает ли она обо мне, ложась спать? Или…
Я этого не знал. Когда она ушла, я почувствовал безграничную пустоту. Я расплатился и, притворившись более пьяным, чем был на самом деле, стал прощаться со всеми под тем благовидным предлогом, что завтра мне надлежит быть трезвым. В своей комнате я отворил окно, и тут неожиданно меня охватил какой-то необъяснимый, жгучий озноб и такое ужасное чувство одиночества, что в испуге я чуть было не бросился к двери: если я запрусь и ночью вдруг подступит смерть, никто даже не сможет прийти мне на помощь. Но это была лишь минутная слабость, пять минут назад я оставил компанию, а теперь все бы отдал, чтобы хоть какой-нибудь старый, жалкий, глупый пьяный бродяга сидел бы против меня на стуле и говорил со мной… Все бы отдал, чтобы откровенно поговорить с кем-нибудь!
Я не сентиментален, мне известно, что болезнь одиночества рано или поздно настигает человека, но я не представлял, что это так горько.
Я собрался было вернуться в бар и провести остаток ночи с Кати или безразлично с кем именно, пока сон не сомкнет глаза… Потом собрался было сойти поискать Эву и переночевать у нее, хотя понятия не имел, где она живет, но мне не хватило ни энергии, ни решимости.
Глядя из окна на сверкающий зимний пейзаж, я решил, что за все это должна понести наказание та женщина. Она, конечно, не виновата, но и я не виноват в том, что виню ее. А кроме нас двоих, я не мог винить никого другого на всем белом свете.
К счастью, меня позвали к отдыхающему, которому стало худо. Я с удовлетворением подумал: какое счастье, что так случилось!
…После подобных вечеров знакомств бывает обычно более десятка случаев отравления алкоголем. Разбудить Эву? Это было бы подло. Я взял халат, бросил в сумку резиновый шланг и несколько ампул кофеина.
Первым моим пациентом оказался толстый пожилой мужчина; глянув на его похожую на монахиню жену, я сразу понял, что дело здесь не столько в физическом недомогании, сколько в долгой, обстоятельной ссоре перед сном. К тому же возымело свое действие и непривычное для него количество выпитого.
Пока я осматривал мужа, женщина стояла рядом, словно тюремный страж, скорее даже палач, который только того и ждет, чтобы я наконец ушел, предоставив жертву в ее распоряжение. Мне хотелось дать бедняге — мужу какое-нибудь снотворное, сражающее наповал, приняв которое он уже через пять минут не проснется, даже если рядом ударит молния, и потому не придется ему выслушивать женины упреки, — но моей задачей было не улаживать взаимоотношения супругов, а всего лишь лечить их.
Не успел я вернуться к себе, как ночной дежурный попросил меня зайти в восьмую комнату на втором этаже… К своему удивлению, я нашел там компанию, с которой провел вечер; все столпились возле одной из девушек, которая лежала на кровати и стонала.
— Ее вытошнило?
— Нет, нет, тут другое, — шепотом сказали мне. — У нее сердце плохое. Ей нельзя было пить.
Самое простое в таких случаях сделать промывание желудка, но для этого девушку надо было отнести в кабинет, да и само промывание малоприятная процедура, у меня не было никакого желания заниматься ею, к тому же это, по-моему, мало помогает. На другой день пациент чувствует себя так же скверно. Я помню об этом еще со времен своей работы на «скорой помощи», в студенческие годы.
Кати бормотала мне на ухо, чтобы я сделал с бедняжкой что-нибудь, помог бы ей, это разозлило меня, и неожиданно предо мной открылся вдруг сезам. Новая мысль настолько заняла меня, так захватила, что я выполнял свои врачебные обязанности совершенно машинально, механически, не обращая внимания на то, что в комнате присутствуют мужчины, вернее, мне даже в голову не пришло, что их следовало бы выпроводить… Я очень плохо помню, что я там делал с девушкой, как ее врачевал, сохранилось в памяти лишь то, что уже в коридоре я прислонился спиной к стене и уставился в полумрак.
— Человек-улитка… человек-кошка, — бессвязно бормотал я.
