Какая рань,какая муть,и грязь, и рвань,и тьма, и жуть!Остатки каких-то племен обветшалых,кочующие на пристанях и вокзалах.Какое ошметье,какое отребье,уж не разговор,а ворчанье утробье,и водочный дух,и свист воровской,и брань молодух –вот вид городской;и бельма ворочающий гадальщик,вещающийо временах преходящих…Как жадно внимаютгаданью такому:«Гадаю за деньги,гадаю за хлеб!»Как будто быболее верят слепомуименно потому,что он слеп.И ночи тьмастоит, тесна;сводя с ума,шумит весна.И вдругэта тьма прорезается песней,которая так без ошибки чиста,как будто вся правда народав родне с ней,все,чем отдаленныедышат места.По древнему городупоздней порою,как будто обнявшись за плечи,идуткаких-то безвестных волшебниковтроеи сильную,точную песню ведут!И веришь,что этопоспорит с дрянною,угрюмой действительностьюдневною.И этоне горькая корка слепого,и этоне голый распухший живот,а этов душе гражданина любогопод сердцем невысказанное живет!И городна прочные гвозди подкован,и городусильная правда ясна,и нету на светенарода такого,которого б такволновала весна!
Чистополь, 1942
<p>Надежда</p>Насилье родит насильеи ложь умножает ложь,когда нас берут за горло,естественно взяться за нож.Но нож объявлять святынейи, вглядываясь в лезвие,начать находить отнынелишь в нем отраженье свое,нет, этого я не сумею,и этого я не смогу:от ярости онемею,но в ярости не солгу!Убийство зовет убийство,но нечего утверждать,что резаться и рубиться –великая благодать.У всех, увлеченных боем,надежда горит в любом:мы руки от крови отмоем,и грязь с лица отскребем,и станем людьми, как прежде,не в ярости до кости!И этой одной надеждена смертный рубеж вести.
