Пикон молча заливается багровой краской и выворачивает огромные комли здоровенной вагой, сразу и не поймешь, от стыда ли краснеет парень, от натуги ли.
Весело работается… хорошо! Кажется, нашим весельем полон весь этот густо заросший луг, и близкий лес, и жаркое небо.
Бегут двое от курьи, кричат:
— Готово! Уложили до самой воды… Готово!
Готово — можно катать.
— Ой, мама… — кричит Зина, бросает вагу и обеими руками хватается за грудь. — Овод, окаянный, полгруди отхватил! Пикон, чего рот разинул! Подержи другую, пока цела…
Пикон, кажется, сейчас вспыхнет и сгорит начисто. Он долго молчит, потом выдавливает из себя:
— Мэд тэнэ, вильд кылэс, мык сейэ…
И это его выражение лучше не переводить.
А работа кипит… Тает плот, раскатываем помаленьку.
Тамара снова удивляется вслух, на этот раз — цветку поляники:
— Ой, да не сломайте такую красоту… тихо вы тут… смотрите, как алеет, лепестки какие…
— Красивая, — соглашаюсь я, — потому и самая сладкая она, поляника.
— Федя! — сразу выпрямляется Зина. — Слаще меня ягоды нету, и не ищи!
— Учтем, — смеюсь я. — Если живы останемся — учтем!
— Ты, Федя, далеко-то не откладывай… учет. Ты давай-ка со мной хоть одно бревнышко катни, ты, как бригадир, должен знать, что на том конце делается, катнем до курьи!
Я становлюсь рядом с Зиной, и мы вместе упираемся в круглое теплое бревно, оно мощно бежит впереди нас по высоким лежкам к желанной воде, к воде, к воде. От веретейки к воде заметный уклон, и бревно набирает скорость, вот уже и толкать не надо, следи только, чтоб ровно бежало, не соскочило чтоб с рельсов, не затормозило тех, кто сзади нас.
У курьи высокая осока, разрослась буйно.
— Зина, стоп! Дальше не лезь… порежешься осокой. Дальше парни выкатают.
— Федя, давай до чистой воды, что я — осоки не видела.
И мы катим дальше, по колено в курье, по грудь в осоке, все дальше и дальше, к чистой воде…
Потом все собираемся у остатков плота на перекур.
Тут и слышится знакомый голос:
— Здорово, зимогоры! — Сюзь Васькой продирается сквозь луговую траву вместе с девчатами, которые тащат нам завтрак.
Васькоя еле видно в траве.
— Да вы тут, робяты, расстарались, — удивляется мастер. — Начальник караванки велел проверить, куда вас унесло. Иди, мол, погляди, где бригада заблудилась…
Мастер оглядел нас.
— Эк взопрели… всю ночь, что ли, ворочали? Да садитесь, поешьте…
Каша парит в ведрах, и похоже, мастер вдвое против нормы спроворил еды. С таким мастером чего не работать.
— Людей-то хоть привез? — спрашивает мастера Олеш.
— В основном девки, молодые, — говорит мастер.
— Красивые хоть? Говорят, в Палаузе вообще красивые перевелись?
— Есть… как нет — я только красивых выбирал, баских, — говорит Васькой.
— Ну, Роза, — тянет Зина любимую свою песню. — Только ты и видела теперь Олеша…
— А что, — ухмыляется Олеш. — В чужом саду яблочко всегда слаще… спробуем…
— Гляди, Олеш, — усмехается Зина, — будешь так за девками ухлестывать — никакая каша тебя не спасет. Если бы не рубашка да кожа — и теперь небось развалился бы…
— Не боись, Зинук! Себя не пожалею… за-ради вас на все пойду…
Прикончили кашу, закурили. Зина серьезно вздохнула:
— Ох, когда только конец настанет этим бревнам… Так и состаришься с вагой в руках, ткнешься носом в пень… Хоть бы какой мужик нашелся, сказал бы: «Зинук, давай-ка, девонька, люби меня: хватит тебе бревна ласкать…» Пикон, чего молчишь? Тебя касается!
— Сказал бы я тебе, — бурчит Пикон и отворачивается.
Пикон и правда хочет что-то сказать Зине. Я уже не раз замечал, как он тайком на Зину посматривает. Кто его знает, может, он в самом деле виды имеет.
— Кончай обедать! — петушино кричит Васькой.
Все выше подымается солнце, печет сверху, катаем дорогой палубник, тает Тамарин плот…
Жарко, ой жарко.
В вершине курьи плот постепенно собирается как бы заново, и сверху, с берега, хорошо видно — сколько леса лежит на воде, да и какого леса…
Я-то думал, меньше чем за два дня одной бригадой не управиться, а вон как развернулись — к вечеру закончим, и все до последнего бревнышка поплывут. Поплывут!
Вечером, когда с запада, навстречу восточному ветру, поднялась сизо-лиловая туча, на месте Тамариного плота осталась только примятая трава.
А туча растет, растет, и вряд ли успеем мы спрятаться на своем плашкоуте. Так и есть — теплый дождь смывает с нас дневной пот, обтягивает девушкам платья на ногах; дождь связывает небо с землей, закрывает от нас тот берег — и вода в Сысоле вскипает…
Но вот туча кончилась — дождь ушел за реку, поливать далекие леса. Снова выбрызнуло солнце — светло… чисто на земле… словно все разнежилось вокруг, обмякло, посвежело. Сосны, как дети, радуются свету, сверкают иглы росистым серебром, трава и цветы тянутся навстречу солнцу. А воздух! Очищенный дождем, он вливается в грудь и наполняет, наполняет тебя… И нет, кажется, большего блаженства, чем вдыхать этот чистый здоровый воздух.
Воздух родной своей земли.
