— Тебе нехорошо стало, Федя? — тревожно спросила Дина на улице.
— Испугался я, Дина… — в открытую говорю ей. — Столько людей в городе… Столько парней. Красивых… умных… А я так надолго уезжаю от тебя…
— А разве во всей-то России мало красивых девушек? — возразила Дина. Тоже невесело возразила. — Разве мало соблазнительниц, если думать по-твоему?
— На службе-то, Дина?
— А увольнения на что? Мало ли парней возвращалось из армии с женами? Встретишь там красавицу писаную и забудешь про Дину.
— Ну что ты, Дина?
— А то же… когда именно так и получается…
— Я о тебе всегда думаю, Дина… всегда… И я не знаю, что будет… если я потеряю тебя…
— Это правда, Федя?
— Правда, Дина… Самая честная правда.
Мы попадаем в какой-то закуток и целуемся, целуемся. Каким-то новым, неиспытанным счастьем полыхает моя душа. Но… в один миг меня снова пронзает мысль: ведь завтра меня уже не будет с ней. Не будет!.. Куда же я раньше-то смотрел, остолоп!
— Ой, солдат, весь стыд потеряла с тобой… — горячими губами шепчет Дина в мои губы. — Какой же ты жаднющий целоваться…
И мы снова целуемся, готовые исцеловать себя до самой распоследней косточки.
Чуть опомнившись, мы замечаем, что над городом, с запада, нависла огромная светлая луна. А чуть поодаль опять сопровождает ее мерцающая звездочка.
— Как светится нынче месяц! — удивляется Дина. — Не из-за нас ли так старается? Чтобы мы лучше разглядели друг друга. А, Федя?
— Наверно, — соглашаюсь я.
Мы, тесно прижавшись друг к другу, долго молча глядим на струящуюся бледным светом луну. Она окончательно округлилась теперь — выровнялась бахрома на краю, словно бритвой остро и четко вырезано вокруг.
— Видишь, Дина, девушка стоит там, на луне.
— Да, Федя, вижу. С коромыслом. Тяжелые ведра висят. Изогнулась вся, бедняжка, от тяжести-то…
А все вокруг залито бледным и печальным лунным светом. Тени молодых деревьев парка исполосовали снежные сугробы. Неяркими серебряными блестками мерцает снег. И до чего хорошо мне рядом с Диной! И до чего уезжать не хочется! Но ведь пока-то я еще здесь! Здесь… И весь я горю, горю… горю.
— Дина… знаешь… Эту ночь мы должны быть вместе. Понимаешь… У меня знакомые есть в городе… дальние родственники… Пойдем к ним. Пойдем…
— Не надо, Федя… Не надо, милый… Ты успокойся… — испугалась Дина. Она растеряна, вся дрожит.
— Да как же, Дина! Пойдем… Ведь последняя же ночь!
— Федя, дорогой мой, не надо! — Дина умоляюще ухватилась за мои руки, всем своим существом просит. — Послушай ты меня хоть разочек… Без этого я тебя больше… тысячу раз сильнее буду ждать… Ты понимаешь? Только тебя… Только-только!.. Послушай, вот мы, семеро девушек, живем в комнате, большая такая у нас комната. Так знаешь — шестеро хорошие, скромные, а седьмая-то гуляет по-всякому… С женихом, до того как его забрали в армию, жила, а теперь совсем испортилась. Второй год сидит на курсе и все равно ничего не знает. И думушки нет у нее об учебе-го… О другом мечтает. Понимаешь?
— Да чего это ты журавля с сосны мне показываешь?! — еще больше распаляюсь я. — Ты нарочно мне эти сказочки говоришь, у тебя, наверно, тоже уже городской петух есть…
— Да ну что ты, Федя! Да ведь эдакое скажешь! Да зачем же мне другой-то, при тебе? Да как можно? Давай я, Федя, сто раз подряд тебя поцелую… не сердись… Видишь, совсем стыд потеряла — первая целоваться лезу…
У меня нет сил отказаться от Дининых поцелуев, но они все сильнее будоражат меня.
— Пойдем, Дина! Ну, пойдем… Ты не любишь меня…
— Да как же я не люблю-то! — Дина в голос заплакала и бессильно сникла у меня на груди. И только тогда чуть отрезвел я от дурманящего угара: женские слезы завсегда как острым ножом кромсают мою душу. — Вот уже столько лет только о тебе… самые лучшие, самые светлые думы… — всхлипывает Дина.
— Ну ладно, Дина, что ты, перестань… — я крепко прижимаю ее к себе, такую беспомощную, такую дорогую и милую. Я теперь готов отказаться от всех своих желаний, лишь бы только не обидеть ее, лишь бы только ей хорошо было. Мне стыдно, мне жарко от стыда.
— Иногда я боюсь тебя, Федя, — говорит Дина, успокаиваясь. — Ты умный, ты добрый, а иной раз бываешь как дикий медведь.
— Ох ты, Дина-Диана, — виновато вздыхаю я. — Как же мне и быть, когда я с тобой голову теряю…
— Федя, дорогой мой, ты научись как-то сдерживать себя. Чтобы без оглядки не поддаваться, дикой-то силе… Сдержался, поостыл, глядишь, после-то и не надо раскаиваться…
— Не вышло бы, что я совсем о другом раскаиваться буду, — грустно говорю я Дине. — Оттого раскаиваться, что послушался тебя…
— Не вешай голову, мушкетер! — снова повеселела Дина. — Отслужишь в армии и — вернешься. А я буду ждать тебя. Каждой своей кровинкой ждать! Только тебя, слышишь? Ты и твое сердце будут лететь ко мне, по-прежнему чистой… Ну хватит, хватит целоваться, Федя! Губы-то оставь на завтра! Завтра не пойду я в училище, с утра заявлюсь тебя провожать…
А утром нас, сысольских, подняли в самую рань, задолго до рассвета, да и погрузили на машины. И двинулись мы на Княжпогост до ближайшей железнодорожной станции, в то время еще не было железной дороги на Сыктывкар…
