— Федя, а ведь «Мушкетеры» твои так у меня и остались. Дома, на маленьком столике лежит книга-то. Хотела в дорогу взять — забыла ведь…
— Ничего, Дина, — отвечаю я, — вернемся, почитаем…
— А я все помню, — отвечает Дина, — у меня память хорошая!.. — Она шлепает плеткой своего рысака, и тот сразу срывается в крупную рысь. Я пускаю Дон-Жуана следом, а он только этого и ждет — бросается с места, моментально догоняет и перегоняет беглецов. Рысаку и Дине это не нравится, они пытаются обскакать нас. Но Дон-Жуан такой зверь, не уступит — он несется как свежий майский ветер и косит глазом: не обогнали бы. А когда я придержал коня и рысак хотел вылететь вперед — мой упрямец свирепо хапнул его зубами: не смей обгонять!
— Ой, живьем сожрут, два лешака-то! — смеется Дина.
А я удивляюсь:
— Где ты научилась так верхом ездить?
— Но! Мама всю жизнь конюхом была! А лошадь — не аэроплан, много ума не надо…
Место для ночлега выбрали Ювеналий и ангел-хранитель бригады, гвардии ефрейтор Кави Батыев.
Опять же хутор был здесь, поля и луга вокруг, но на месте дома только труба осталась, сожгли дом. И, по всему, недавно сожгли, нынешним летом, потому что пепелище еще не затянуло травой. Не «лесные ли братья» тут поорудовали?
Жутковато было оставаться здесь на ночь, словно предчувствие угнетало душу, и я сказал Ювеналию:
— Место мрачноватое, может, еще где поищем?
Ювеналий посмотрел на меня внимательно, потом вокруг огляделся. Махнул жилистой рукой:
— Ничего, Федя… Мы тут как в крепости засядем…
Потом они посовещались с бригадиром, Мирон Миронычем, а тот еще в первую мировую кавалеристом служил.
Брички расставили в центре пустыря подковой: дышло одной брички подняли на задок следующей, и так далее. Добрая стенка получилась. Мешки с овсом выгрузили из бричек и с внутренней стороны подковы сложили из мешков сплошную загороду. Овса было еще много, настоящий дот получился — с толстыми стенами и амбразурами для стрельбы. Хотя, сказать правду, оружия у нас было всего на две амбразуры…
Лошадей напоили-накормили и привязали к бричкам с внутренней стороны. Попробуй — возьми их оттуда. Поверху-то ни одна лошадь не скакнет. И под бричкой их не протащишь — лошадь не овца. К краям нашей крепости-подковы мы и направили два ствола — автомата и пистолета.
Некоторые подтрунивали над такими дотошными приготовлениями — мол, развернулись тут, как на войне. Но Ювеналий осадил зубоскалов: подальше положишь — поближе возьмешь. В других бригадах уже были случаи, так что помалкивайте, братцы, в тряпочку…
Вскоре на пустыре в густеющих сумерках весело запылал костер. А у меня все неспокойно на душе, ноет и ноет. В особенности нехорошо мне, что Дон-Жуана с краю поставили. Мироныч, отдавая такую команду, сказал:
— Он дикий, как зверь лесной, твой Жуан. И упрямый, как сотня быков. Если кто и надумает — он не позволит втихую себя увести.
И с другого конца тоже норовистого жеребца привязали.
С трех сторон нас окружает лес, хотя близко-то и не подступает к лагерю.
А кашевары уже кличут нас ужинать. К сгустившимся ночным запахам лесов и лугов примешались аппетитные запахи дозревшей на огне пищи. Мы пока сытые едем, всякой снеди достаточно. Вон Маша сготовила для нашей компании ячневую кашу с тушенкой. Что может быть вкуснее после целого дня на воздухе вольном?..
Но тут нас опять-таки удивил Ювеналий. Он неожиданно вытащил из своего рюкзака три бутылки белого вина, как потом оказалось — самогона. Уж успел где-то сковырнуть, дьявол!
— А ну, снегири, ковыляйте поближе! — с подъемом позвал он, весело постреливая на нас громадными, как у Дон-Жуана, глазами. — Попробуем сок земли литовской. А то как домой вернемся, нечем будет похвалиться…
С котелками, кружками-ложками, со своим — отдельным и артельным — хлебом собрались все в один круг. Только гвардии ефрейтор Кави Батыев в стороне стоит с автоматом, охраняет лошадей и нас.
— Эй, пехота! — кричит ему Ювеналий. — Рано еще, воры не ужинали…
Кави, стесняясь, тоже подходит к костру. Садится с Ювеналием. Кави татарин, лет двадцати, смуглый, как головешка. Роста он небольшого, очень сухой. Вообще-то он неплохой парень. Все бы хорошо, если б к Дине не цеплялся. Репей.
Кави еще задолго до нашего приезда возился с лошадьми. Обмундировка его, надо сказать, не сильно выиграла от такой работы. Двойные налокотники и наколенники лоснятся, как кожа на седле. Настоящий хан Батый, только тот, слава богу, без автомата жил…
— Ты где самогон-то достал? — строго спрашивает Мирон Мироныч. Он единственный ни капли себе не налил.
— Да ведь сколько хуторов проскакали, бригадир! — удивляется Ювеналий вопросу. — Живут же добрые люди…
— Добрые… Ты, случаем, не пистолетом ли помахал перед добрыми-то людьми? — допытывается Мирон Мироныч.
— Сразу и пистолетом, — почти обижается Ювеналий. — Нет, Мироныч, мы по себе такой памяти не оставляем…
