В его вопросе слышалось сомнение, это похоже было на допрос, леденящий кровь. Боришка не знала, что отвечать. Она комкала в руках свои справки.
Впрочем, чиновник, который не был дурным человеком, а лишь исполнял закон, коему все мы обязаны повиновением, не настаивал на ответе. Он только неодобрительно покачал головой.
Прошла секунда, другая.
— Документы при вас?
Все документы были при ней. Это видел и господин чиновник. Однако опять покачал головой, словно говоря: «Ну вот, все вы такие!»
— Сколько вам лет?
— В тысяча девятьсот де…
— Я не это спрашиваю. Отвечайте, сколько вам лет.
— Пятнадцать.
Тут чиновник встал. Он встал и, держа в левой руке одну из ее фотокарточек, твердым шагом подошел к Бориш. Правой рукой он внезапно схватил девчушку за подбородок и, приподняв ее лицо, долго в него вглядывался, анфас и в профиль, одним глазом кося на фотокарточку, другим на нее, дабы, путем сравнения действительности с ее копией, надлежащим образом установить их тождество. Вздумай какая-нибудь авантюристка миллионерша пробраться на место Боришки, ее затея потерпела бы крах. Не так-то просто стать служанкой!
Затем кандидатке на должность были заданы вопросы о том, здорова ли она, говорит ли на других языках, имеется ли у нее марка. Марки, увы, не было. Опять унылое покачиванье головой.
Обеими руками важный барин выдвинул скрипучий ящик стола, отыскал там марку, затем вынул книжку прислуги, бисерным почерком вписал в нее анкетные данные Боришки, старательно помазал первый листок кисточкой, предварительно обмакнув ее в банку с клеем, помазал сразу в двух местах и на одно из них наклеил многоконечную розовую звезду из бумаги, аккуратно собрав в букет кончики, на второе же приклеил фотокарточку. Далее сей поразительно одаренный муж, выступивший за столь короткое время в ролях психолога, антрополога, филолога, приступил к работе переплетчика: энергично похлопал по книжке каким-то хитроумным инструментом, затем подошел к таинственной машине, грозно темневшей перед нами своими железными деталями.
Машина заработала, застучала и с силой, вполне достаточной, чтобы продырявить человеческий череп, пробила дырки в книжке. Продолжалось это долго. С растерянным видом лунатика Бориш ошеломленно обратила свой взор на меня, впервые за этот день ища поддержки в моем присутствии. Лицо ее было бело, как стена.
Ничего дурного не случилось. Важный господин направил Бориш куда-то во двор, оттуда ее послали сюда же, затем к врачу. Боришка возвратилась домой в час пополудни, оживленная и счастливая, но со значительным видом человека, вырвавшегося из лап смерти.
— Подумаешь, ничего особенного, — сказала она. — Вот только машина… — И вздохнула.
Новенькую свою книжку, обернутую в чистый носовой платок, она протянула мне, своему хозяину, как обладателю несомненного права хранить ее. Но когда я хотел было запереть книжку в ящик, она бросила ей вслед такой тоскливый взгляд, что я поспешил вернуть ей книжицу. Пусть будет у нее. С меня и без того книг хватает. А у нее другой книжки нет. Только вот эта, единственная.
Солнце раскалено добела.
Словно высвеченный магниевой вспышкой, горит в его лучах балатонский курортный городок. Беленые домики, кукурузохранилища — все вокруг обрамлено песком и кажется белым. Даже солнце. А пыльная листва акаций бела, как писчая бумага.
Было около половины третьего.
В тот день Шухайда рано отобедал и сошел с крыльца в садик.
— Ты куда? — спросила жена; она вязала, сидя у клумбы с турецкими гвоздиками.
— Купаться, — зевнув, ответил Шухайда; в руках у него были вишневого цвета купальные трусы.
— Взял бы его с собой, — стала упрашивать жена.
— Нет.
— Но почему?
— Потому что он негодник и бездельник, — ответил Шухайда и, помолчав, добавил: — Не занимается, вот почему.
— Да что ты, он все утро занимался, — пожала плечами жена.
На скамеечке возле кухни насторожился мальчик лет одиннадцати. На коленях он держал закрытую книгу — латинскую грамматику.
Мальчик был худенький, наголо остриженный, в красной майке и полотняных брюках, на ногах — сандалии. Мигая, переводил он глаза с отца на мать.
Сурово вскинув голову, Шухайда холодно спросил:
— Ну, хорошо: как будет по-латыни «меня будут хвалить»?
— Lauderentur, — не задумываясь, пролепетал мальчик, но прежде встал со скамейки, как в школе.
— Lauderentur, — насмешливо покивал головой Шухайда, — lauderentur. Ясно, и на переэкзаменовке мы тоже провалимся.
— Да он же знает, — оправдывала сына мать, — знает, только путает. Тебя боится.
— Заберу его из школы, ей-богу, заберу, — подогревал себя Шухайда. — В ученики к слесарю отдам, в колесники!
Он и сам не знал, почему в запале выбрал именно эти ремесла, никогда и в мыслях он их не держал.
— Поди сюда, Янчика, — позвала мать. — Ты ведь все выучишь, сынок, правда же?
— Этот сопляк в гроб меня вгонит, — перебил Шухайда, злость была для него все равно что паприка в пресной пище, — в гроб вгонит, — повторил он, с наслаждением ощущая, как гнев расширяет его сосуды, чудодейственно прогоняя послеобеденную скуку.
