Дама испуганно вскрикнула. Отступила назад, поклонилась. Она была в отчаянии: встретиться так с человеком, которого столько раз пыталась увидеть и вот увидела — первый раз в жизни! Она не сомневалась, что все испорчено.
— Простите, простите, — твердила она, совсем потерявшись.
— Что вам угодно? — спросил Эшти.
— Прошу вас, — выдохнула женщина, — умоляю, простите… может быть, мне зайти позднее… я не знаю… право, не знаю… простите, пожалуйста…
— Будьте любезны выйти в переднюю.
— Сюда?
— Туда, — грубо отрезал Эшти, — туда.
Женщина, словно черное облако, заполнившее собой всю гостиную, удалилась, а Эшти проследовал в ванную, где его уже поджидала теплая утренняя ванна.
Он сердито позвонил.
Явилась горничная. Остановилась на пороге ванной.
— Йолан, — крикнул ей, уже из ванны, Эшти, — Йолан! Вы там перебесились все, что ли? Впускаете кого попало.
— Не я впустила ее. Виктор.
— Куда?
— В переднюю.
— Но она здесь была! Тут, у меня перед носом. Неслыханно. Чего ей нужно?
— Она хотела вас видеть, ваше благородие. Уже не в первый раз приходит.
— По какому делу?
— Этого не знаю. Может быть, по какому-нибудь литературному делу, — просто выговорила служанка.
— По литературному делу, — передразнил Эшти. — Собрание чьих-то трудов навязать хочет. Попрошайка. Авантюристка какая-нибудь. Воровка. Она же могла все здесь обчистить. Весь дом вынести. Тысячу раз говорил: нищим подайте что-нибудь и пусть себе идут с богом. Я принимаю только по воскресеньям, с двенадцати до часу. И больше никогда. Вы поняли? Но и по воскресеньям принимаю только тех, кто заявил о себе загодя. Сейчас меня нет дома. Ни для кого. Я умер.
— Слушаюсь, — проговорила девушка.
— Как? — воскликнул Эшти, слегка озадаченный тем, сколь быстро и будто само собой разумеющееся принято это к сведению. — Одним словом, спровадьте ее. Пусть придет в воскресенье. С двенадцати до часу.
Горничная, услышав плеск воды и поняв, что хозяин купается, удалилась. Ее легкие шаги шелестели уже в другой комнате. Эшти крикнул ей вслед:
— Йолан!
— Что прикажете?
— Скажите ей, чтобы подождала.
— Слушаюсь.
— Я сейчас буду готов.
Он даже не стал мылиться, вылез из ванны, оделся и позвал незнакомку в гостиную.
Женщина в трауре вошла. Гостиная опять вся заполнилась ею. Белая стеклянная люстра, сиявшая в это сумрачное зимнее утро всеми своими свечами, сразу потемнела, словно на нее надвинулась черная туча.
За окном сыпал снег.
— Чем могу служить? — осведомился Эшти.
Дама не ответила. Просто расплакалась. Тоненько, робко, по-старушечьи всхлипывая, глотала она слезы. Можно было уловить лишь отдельные слова:
— Помогите… помощь… помогите…
Словом — помогите.
Между тем она откинула вуаль, чтобы вытереть мокрое лицо. У нее оказались темно-зеленые глаза. Темно-зеленые глаза были обрамлены подернутыми инеем кудряшками — им еще не достало времени поседеть. Растрепанные, как бы безумные кудерьки выплескивались из-под черного навеса шляпки.
«Вдова, — думал Эшти, — повергнутая в прах вдова. Кошмар».
Вдова громко высморкалась, не заботясь о том, какая она в этот миг безобразная, смешная. В замешательстве она вошла с зонтиком, словно не решилась оставить его в передней. Зонтик наплакал уже целую лужу на натертом до зеркального блеска паркете.
Ее туфли, ее платье рыдали.
Но откуда она взялась здесь, из каких оккупированных земель, из какой вшивой тюрьмы, из какой окраинной трущобы или сарая и почему к нему, именно к нему, не будучи никем представлена, без рекомендательного письма?
Потому что знала его. О, не лично. По его произведениям.
Эшти это было знакомо.
Он знал этих людей, которые знают его произведения.
Вдова заговорила. Не может быть, чтобы такой добрый человек, как он, не понял ее.
«Я отнюдь не добрый человек, — возразил ей про себя Эшти. — Я дурной человек. И даже не дурной. Просто такой же, как любой другой. То, что я сохранил мои прежние чистые чувства — только и исключительно с целью выражения их — есть секрет моего ремесла, такое же техническое ухищренье, как у анатомов, умеющих в формалине десятилетиями держать в целости и сохранности сердце, долю головного мозга, кои давно уже не чувствуют и не мыслят. Жизнь и меня охладила, как всех, кто достиг определенного возраста».
Посетительница ссылалась на сборники его стихов, ею читанных.
«Это совсем иное, — продолжал Эшти свой молчаливый спор. — Не надо все валить в одну кучу. Это литература. Было бы ужасно, если бы все, что я написал, осуществилось. Однажды я назвал себя в стихах газовым фонарем. Но я горячо протестовал бы, вздумай кто впрямь обратить меня в газовый фонарь. А где-то еще упомянул, что хотел бы непременно утонуть в морской пучине. Однако в бассейне, плавая там, где глубина три метра, я неизменно представляю себе, что не мог бы стать на ноги, и всякий раз испытываю облегчение, выплыв на мелкое место».
— Ах, на этих страницах отражается такая утонченная душа, такая исключительно утонченная душа!
