«Ваше величество, светлейшая королева и принцесса! — писал Турн Елизавете в Гаагу. — Близится рождество, и сердца наши все больше сжимает тоска по родине. Здесь нет ни одной протестантской церкви, где можно было бы в наш большой праздник посвятить свои мысли богу. Нет здесь и снега. Стоит вечная весна. Колокола звонят иногда на греческих церквах в Пере, но вера эта — почти языческая, во многом близка папской с роскошью ее икон и статуй. Я, ваше величество, простой солдат, мне не понять красоты древних развалин, египетских колонн, арок ипподрома, называемого здесь Атмейданом, скульптур из коллекции досточтимого сэра Томаса, который, впрочем, отнесся к нам по-братски взыскательно и радушно. В его доме я видел ваш портрет. Он взволновал меня. Беды бессильны перед вашей красотой!
Я солдат, лукавить мне не пристало, а потому чувствую себя здесь неловко. Жизнь посла — это добровольное изгнание. Вечно вокруг него скопище заговоров, отвратительного человеческого тщеславия. Ложь звучит и день и ночь — за завтраком, обедом и ужином. Во лжи находят особый изыск, а уж пьют и едят тут до изнеможения. За столом выслушивают, выпытывают, что удастся. Чего посол не выведал за бокалом — выведают у падших женщин. Чего не знают и они — наверняка известно слугам, писарям, сводницам, греческим купцам или торговцам-евреям. Мило беседуя с послом, знай, что все услышанное он использует против тебя же. Грустно все это, особенно теперь, когда фортуна повернулась спиной к нашему оружию. У мира короткая память. Не много воды утекло во Влтаве с тех пор, как мы покинули Прагу, однако мир уже не помнит или не желает помнить, что славилось когда-то среди прочих и чешское королевство… О нем молчат, словно и не было его никогда…
Да, я человек крепкий, но меня это ранит в самую душу. Хорошо еще, что рядом молодой рыцарь, верящий в свою родину и в вас, королева! Я имею в виду Иржи Пражму из Хропыни, вашего бывшего пажа, Edelknabe, или, как здесь говорят, ич-оглана. Когда грусть одолевает меня, он рассказывает мне о своем Кромержиже, о Гане, о Праге, но чаще всего о вас, чтимой им превыше всего. Речи этого юноши, обстоятельного и рассудительного, задевают за живое. Роль вашего посла он сыграл бы не хуже моего. И образование получил — не то что я. Иржи просил меня передать Вашему Величеству нижайшие поклоны, сам же он писать не отваживается. Если это доставляет вам хоть малое удовольствие, вспоминайте о нем иногда. Я называю его так же — Герштель, помните?
День здесь короток, но климат много теплее, чем у вас, в Голландии. Надеюсь, еще до получения моего письма вы дождетесь своего супруга, его величества, из похода в Пфальц, Эльзас и Седан, где, как нам известно, он оправлялся от тягот военных походов. Горько слышать, что войска князей-протестантов, а именно Христиана Брауншвейгского недостойно вели себя в городах на Рейне. Мне ли не помнить, как трудно управляться с наемными солдатами: остается лишь скорбеть, что народы не воюют за себя сами, как во времена Жижки.
Простите за столь грустное письмо вашего впрямь невеселого, но и в невзгодах до смерти преданного Вашему Королевскому Величеству
