Пошел за ним Вуйо, его знаний греческого языка хватит для такого случая. Смотрим ему вслед и начинаем подремывать. Внимание притупилось, мы не можем оцепить, правильно ли поступаем. На какое-то мгновение в сознании возникает лагерь, посреди двора — жандарм в фуражке с кокардой, а в кокарде — черная точка. Понукает кого-то: «Скорей, вы там, пока хуже не стало…» Я в ужасе: мне казалось, я оттуда удрал!.. Открываю глаза — кусты, солнце, винтовки. Да, я удрал из одного круга и попал в другой. Круги, наверно, концентрические, и все наши освобождения лишь переходы из одного в другой — и круги эти будут без конца, пока мы живы, и всегда кто-то с кокардой или без нее будет грозить…
Вуйо встречается с парнем. Тот сходит с осла. Пожимают друг другу руки. Разговор спокойней, чем мы полагали, но затягивается. Такой уж день — все надо выяснять до конца. Юноша показывает рукой вправо, влево, назад, потом они снова пожимают друг другу руки. Юноша садится в седло, поворачивает осла и едет обратно в село. Что за шутки? Или Вуйо сошел с ума? Как можно его отпускать? Действительно рехнулся, глядит ему вслед и возвращается усталой походкой обратно.
— Ты почему дал ему уйти? — не дождавшись, пока он подойдет, нетерпеливо кричит Черный.
— Чтоб принес поесть, — спокойно отвечает Вуйо.
— Какой молодец, что вспомнил, — бросает с издевкой Черный.
— Невмоготу больше терпеть, совсем обалдеешь! — говорит Вуйо, не замечая насмешки.
— Может быль и хуже! — не унимается Черный.
— Что хуже?
— Явится с солдатами или сообщит по телефону, чтобы нас встретили. Тогда и увидишь.
— Нет! Это наш человек!
— Что, на лбу у него написано, что он
— Не написано, но по твоей теории так получается. Ты сам говорил, что каждый второй грек наш человек. Ну, а в это утро он второй.
— Чего дурака валяешь? — сердится Черный. — А впрочем, что я кипячусь, мне тоже наплевать.
— И не кипятись, — говорит Вуйо. — Если кого приведет, будем стрелять в животы.
Больше они не спорят, нет сил. Душко и я поднимаемся на гору — сверху должно быть видней. За горой местность постепенно спускается тремя валами, одетыми точно в панцири из дробленых камней. На севере ущелье рассекают две округленные вершины одинаковой высоты и похожие друг на друга. Будто два старца греют на солнце лысины с седыми космами за ушами. Склонились над шахматной доской, с которой время смахнуло все фигуры. У того, что справа, есть нечто похожее на руку, вроде держит на коленях газету, но не читает — надоели до бесконечности однообразные сообщения о боях, неверные как с одной, так и с другой стороны. Северный ветерок гуляет между лысыми головами. Вдоль ущелья вытянулась зубастая тень, совсем как пила. Всюду покой, если бы не пахарь с волами, но и он двигается медленно: туда и обратно. Вижу, что Душко чему-то удивляется, и сам удивляюсь: по дороге едет верхом на осле тот самый паренек и держит перед собой корзину. Едет один — никого ни впереди, ни сзади. Пока мы спустились, еду уже разделили. Пахнет луком и вяленым козьим мясом. Есть острый сыр и кусок сала. Вызовет жажду.
— Ну что, очень я ошибся, отпустив его? — спрашивает Черного Вуйо.
— Это случай, — защищается тот.
— Нет, не случай, по лицу видать, что наш!
— Лицо часто вводит в заблуждение. Все может обмануть. И человек тоже, нельзя ему верить, добра от него не жди.
— Сначала утри бороду, а потом философствуй!
— Слыхал он что-нибудь о Мицаки?
— Говорит, поймали его, а он потом убежал.
— Ну, это он врет!
— А я всецело ему верю, — говорит Вуйо.
Мы быстро разделались с едой. И почти сыты. Ставрос прячет пустую корзину в кусты, чтоб захватить на обратном пути. И ведет нас по тропе угольщиков через ущелье. Тропа поднимается, словно крадется и сама себя выслеживает, и вдруг ускользает из-под ног, и мы уже на освещенном солнцем, открытом плоскогорье. Два села с болгарскими гарнизонами остались позади, у входа в ущелье.
Спускаемся в котловину и пересекаем пустынное шоссе на Нитриту. Остается пройти еще одно село. Ставрос в нем никогда не был, знает только по названию. Мы рассчитываем оглядеть его издали, но оно скрыто, как западня. Встречаем старика с секачом, он тычет пальцем в сторону дома и говорит, что там на постое немецкие солдаты. Были вроде мирные, и словно какая муха их укусила: рыскают повсюду, шлют в горы патрули, злые как черти.
Чтоб обойти село сверху, Ставрос сворачивает по тропе в гору и вдруг сходит с осла и принимается подтягивать подпруги — знак, что надо прятаться. Смотрим из укрытия, а по дороге над нами шагает немецкая пехота с зелеными ветками на шлемах и спинах.
Кому-то заваривают кашу?!
