Он узнал, что жена Друкера устроилась работать на железнодорожной станции, но ему давно уже было известно, что начальник станции — его политический враг. Оскар не чуждался политики, а начальник станции принадлежал к враждебной партии. Этот негодяй начальник, несмотря на то что у него самого было двое детей, выразил желание платить за учение в гимназии также и сына этой мерзкой женщины. Оскар подозревал, что у него, должно быть, шашни с этой худой большеглазой и злоязычной женщиной. Дела у Оскара шли хорошо, ему не на что было жаловаться, и хотя жена его погибла в автомобильной катастрофе на озере Балатон, хотя дети его воспитывались в пансионе вдали от него, от тоски он не худел, вид у него был самодовольный и даже спесивый, как у важного предпринимателя, каким он постепенно и становился.
И вообще дела всего семейства шли хорошо. Минна хотя и ворчала беспрерывно на Эгона, хоть и извлекала каждый месяц семейные реликвии, документы и старинные предметы, свидетельствовавшие о том, что ее предки принадлежали к видным цеховым мастерам города и только благодаря несчастному случаю ее отец стал управляющим имением (управляющим он был хорошим, и не без пользы для себя, доказательство этому — его состояние), Минна тоже была довольна и процветала. Она едва ходила на своих коротеньких ножках, располневших настолько, что жирные складки нависали над широкими туфлями, и дорога из города на кладбище по субботам казалась ей пыткой, но это была необходимая, благородная пытка. Теперь она должна была носить цветы и на могилу жены Оскара, гроб которой фабрикант перевез на кладбище, где были могилы предков. Как-никак они были семьей, не забывавшей традиций!
Эгон Таубер начал сдавать. Он держался все так же прямо и так же важно, волосы его не поредели, голос звучал четко и приятно, но ходить он стал медленнее, по вечерам меньше читал, одолеваемый сном, и во время операций его красивые, синие, бархатистые глаза смотрели через очки. Однако рука его оставалась по-прежнему уверенной и твердой.
В стране появилось новое политическое движение. Многие немцы примкнули к нему и организовали «Этническую группу немцев». Эгона Таубера тоже пригласили войти в нее, даже настаивали на этом. Его национальная гордость была польщена, но из-за врожденной осторожности он воздержался. Хотя Гитлер и обещал захватить весь мир, Таубер, никогда не занимавшийся политикой, побоялся заняться ею теперь, на старости лет. В один прекрасный день дела могли обернуться не той стороной, но, если ничего не изменится, если Гитлер выйдет победителем из войны, к которой он явно готовится, зачем ему, Эгону Тауберу, терять хотя бы часть своих пациентов, которые про себя, может быть, были недовольны политикой фюрера. Политика требует денег, отнимает время, а Таубер не хотел терять ни того, ни другого. Он вежливо, с бесконечными извинениями отклонил предложение, ссылаясь на усталость, занятость и преклонный возраст. Не следовало упускать пациентов и среди этих буйных и напыщенных политиканов. Он умел разговаривать с ними дружески, умел уважать их взгляды. По правде сказать, гордость, что он немец, почти заслонялась гордостью, что он — это он, так что на новое движение он смотрел хотя и доброжелательно, но со стороны.
Минна, у которой было мало личных заслуг, чтобы гордиться ими, и которая искала их, неуверенно колеблясь между понятиями «я из хорошей семьи» и «я жена доктора Таубера», «я благородная женщина» и «я немка», с радостью приняла бы участие в собраниях «Этнической группы», но ей мешали ходить ее опухшие ноги и начавшая мучить ее подагра.
Анна Вебер во всем следовала доктору Тауберу. У нее тоже были дела, тоже не хватало времени, все заботы по клинике лежали на ее плечах. Она жила теперь в золотисто-желтом одноэтажном домике в глубине парка. Доктор с детской радостью наблюдал сквозь окна своего домашнего кабинета, как она перевозила сюда красивую, добротную мебель, и был счастлив, что его Анне не приходилось и не придется жить в нищете.
Страсть, связывавшая их в первые годы, превратилась в глубокое и гармоническое взаимопонимание. Доктор все еще клал голову на колени Анны, ставшие теперь костлявыми, как у старой лошади, и молчал часами или рассказывал, что случалось теперь довольно редко, о проделанных операциях, о вычитанных открытиях. Анна Вебер и сейчас привлекала его голову к своей плоской груди, шепча ему: «Мой ангел», или перебирала его длинные аккуратные пальцы, поглаживая дряблую старческую кожу.
Эгону казалось, что ее длинные костлявые ноги красивее коротких пухлых ног Минны, что уж лучше страдать от расширения вен, чем от подагры, что гораздо лучше худеть, чем толстеть; лучше быть высокой и костлявой женщиной, чем маленькой и задыхающейся от полноты; лучше иметь суровое, грубое, мужское лицо, чем лунообразную физиономию без морщин, искаженную гримасой вечного недовольства; лучше громко кричать, как капитан корабля или площадной зазывала, чем бесконечно бубнить на одной ноте, словно глухо постукивая молоточком.
