Какие прекрасные мечты разрушила во мне господская школа! Вместо воображаемых дворцов, какие рисовались мне во время прогулок с Гривеем и с кошкой за пазухой, я нашел какие-то маленькие грязные постройки с облупившейся штукатуркой. Вместо преподавателя, знающего и ласкового, я попал в лапы почти выжившего из ума жестокого старика.
Я ненавидел его безграничной ненавистью неповинной жертвы.
Если бы он сгорел, я плясал бы от радости!
Дома я не рассказывал ничего. Сострадание матери и отца убило бы во мне последнюю каплю гордости. Они не разрешили ни одному из моих братьев взяться за торговлю, так как, прежде чем стать хозяином, надо было побыть «слугой»; ох, если бы они только знали, что раз в неделю я бываю слугой!
Я не жаловался, но каждый вечер, когда мама заставляла меня читать молитву, я заканчивал ее словами: «Боже, сжалься надо мной и возьми к себе господина Вучу: он не учит нас ничему, только бьет и посылает с корзинкой на рынок!»
И ее, госпожу, я терпеть не мог; но однажды, в последний день экзаменов, она мне доставила такую радость, что я был отмщен за целый год страданий.
Я и один мой приятель были в тот день дежурными.
С утра мы отправились на дом к господину Вуче.
Он встретил нас в халате и очень обрадовался:
— Хорошо, басурмане, очень хорошо, «превосходно» — в высшей степени, у нас сегодня много работы!
В сарае он нам указал на груду сбруи, позеленевшей от плесени; медные части ее заржавели.
— Вот, басурмане, почистите, вымойте и смажьте сбрую, до вечера вам хватит времени.
— Но вы еще у нас не приняли экзамена, господин учитель, а сегодня последний день…
— Ладно, басурмане… не страшно… Я знаю, вы славные мальчики…
У господина Вучи был кабриолет и две пары шлей. Когда наступали каникулы, он покупал лошадь, а как только в школе начинались занятия, продавал ее.
Вдвоем мы с трудом вытащили сбрую. Мне было девять лет, но приятелю моему, к счастью, исполнилось уже четырнадцать.
Двор был большой, поросший густой травой, усеянной золотыми одуванчиками.
Под старым ореховым деревом — колодец.
Около этого колодца мы начали тереть щебнем сбрую.
Господин Вуча вышел на террасу, собираясь идти в школу, как вдруг раздался язвительный голос госпожи:
— Послушай, куда ты отправляешься?
— В школу, Бибилой.
— А Припэшел? Прошла неделя, а ты все еще не нашел его.
— Ах, Бибилой, это такой повеса, негодный басурман!.. Мы его найдем… Я послал на поиски пятнадцать учеников…
— Да иди же сюда, наконец!
Господин Вуча дрожа вошел в дом. Перебранка началась из-за покупок на лето, потому что на следующий день после экзаменов они должны были ехать в деревню.
— Не хватит!
— Нет, хватит!
— Икры не хватит!
— Нет, хватит!
— Каштанов не хватит!
— Нет, хватит!
— Колбасы ты взял мало!
— Нет, достаточно…
Затем голос госпожи стал еще резче, перешел в визг.
— Хватит? Да?!.. Достаточно?.. Да?!. А я говорю не хватит и недостаточно!
Тут послышалось: «Ж-ж-ж, трах, шлеп, хлоп». А господин Вуча только жалобно причитал:
— Что ты делаешь, Бибилой! Перестань, Бибилой! Не бей, Бибилой! Я куплю, Бибилой!
Он спустился по лестнице красный как рак.
Вот так чудо! Какая радость для меня! Я считал, что только он дает другим «пять подряд и без обеда». Но вот полновесные «пять» получил и сам господин Вуча!
Я смеялся до упаду. Мой приятель все время повторял:
— Что ты делаешь, Бибилой?.. Перестань, Бибилой!.. Не бей, Бибилой… Я куплю, Бибилой!..
Наконец, я успокоился. Вытер слезы и спросил приятеля:
— Да как же это может быть?.. Чтоб госпожа била господина Вучу?..
Он мне ответил с хитрым видом:
— Она его лупит. Я знаю еще четыре случая, кроме сегодняшнего. Да еще как лупит! Она меньше его, а он очень большой. Она молодая, а он старый…
Я ничего не понял. Мы были меньше его, мы были моложе, а все же он бил нас…
И, натирая ремни сбруи, я сказал:
— Боже, продли дни госпожи, все же до самой смерти только она одна будет меньше его.
Вечером, мы закончили чистку и смазку сбруи и были переведены в третий класс.
Когда я поступил в господскую школу, мне было восемь лет, я знал четыре арифметических действия и дроби. Теперь мне было девять лет, я перешел в третий класс, и я уже не знал ничего, кроме сложения и вычитания.
Но мне все равно — школа-то господская…
И я весело побежал домой.
Гривей, как всегда, выскочил мне навстречу; виляя хвостом, он лизал мне руки.
— Послушай-ка, Гривей, упаси тебя бог от господской школы!
На следующий день я чувствовал себя свободным. Я простил господина Вучу.
Нечего людям делать, вот они и ссорятся; заведут разговор, один скажет что-нибудь не так — и готово!
