Пестрый… Пожалуйста, прошу тебя! Ты хочешь заплатить за мою куду? Да ведь я убил царя, дурачок, гривастого царя, так неужто я тебя испугаюсь? Постой, постой, в этом лесу рук ты похож на жалкого шакала, и я тебя проучу!
Я прижимаю приклад карабина к плечу. Как близок мне этот холод металла!
Я нажимаю на спуск. И ночь, и божественный Нигер, и притихшие джунгли, и моя бедная куду, и Пестрый — все, весь мир превращается в блестящее искрящееся пятно.
Перевод А. СОБКОВИЧА
Возвращаясь однажды вечером с молочной фермы, я не пошел, как обычно, через Даудову слободу, а зашагал, сам не знаю почему, напрямки через луга и вскоре очутился возле Халиловой чешмы. Здесь брала начало большая проселочная дорога, которая шла на восток и за мостом через Доспатскую речку вливалась в шоссе.
И тут, возле этой самой чешмы, я попал под проливной дождь. Погода испортилась еще в полдень, дождик то усиливался, то стихал, а с наступлением сумерек вдруг полил как из ведра. По правде говоря, злая шутка, которую сыграл со мной дождь, не была для меня полной неожиданностью, я предвидел, что он меня настигнет, и потому, чтобы выиграть время, я оставил Даудову слободу в стороне и пошел кратчайшим путем. Знай, мол, дождик, как с нами шутки шутить!
Напротив Халиловой чешмы стоит двухэтажный дом из белого камня. Таких домов в этих местах, слава богу, немало. Его верхний этаж опоясывает деревянная галерейка, по углам которой зеленеет герань, а старые столбы, на которые опирается галерейка, увиты плющом. На втором этаже этого дома живет одна моя знакомая, вернее, приятельница, но сие обстоятельство не выделяет этот дом среди других. Хотя моя приятельница белокурая, да еще с синими глазами и всего лишь первый год учительствует в нашем селе, дом, где она живет, вовсе не кажется мне каким-то особенным, и укрылся я под его навесом не потому, что он чем-то примечателен, а потому, что начался ливень, да еще так неожиданно. Мне не хотелось промокнуть до костей — это было бы и глупо и обидно, — так что я укрылся здесь, напротив Халиловой чешмы, поневоле.
Под широким черепичным навесом мне было вполне уютно и даже приятно, так что не имелось ни малейшего повода для огорчений. Я даже позволил себе, как это и подобает людям с сильным характером, когда судьба бросает им вызов, насвистывать веселую песенку, которую любила петь моя приятельница; наклонив при этом головку набок, она сама аккомпанировала себе на гитаре.
Разумеется, эта песенка вспомнилась мне совершенно случайно, но, насвистывая ее, я все же прислушивался к внешним звукам. По черепичному навесу стучал дождь, и, вероятно, мое внимание привлекал именно этот неприятный шум.
Налетел слабый ветер, он сорвал с кустов у ограды горсть листьев и небрежно рассыпал их у моих ног. Но тут сверху, с галерейки, до меня донесся отвратительный смех. Смеялся густой баритон, и я тотчас узнал, какому бесцеремонному типу он принадлежит — нашему зубному врачу. Эта неприятная личность с руками палача и плечами тореадора беззаботно и весело смеялась там, наверху, явно не замечая, что на улице идет тоскливый осенний дождь и холодный ветер разносит опавшие желтые листья.
