Я уже овладел собой и, сунув руки в карманы, пожал плечами:
— У нее очень красивое лицо.
Больше к этой красавице мы не возвращались.
Аввакум повел меня в музей, где он по-прежнему работал реставратором. Сквозь сводчатое окно в его мастерскую струился холодный печальный свет. Еще ни разу мне не приходилось видеть у него столько всяких черепков: растрескавшиеся амфоры, раздавленные вазы и гидрии, разбитые статуэтки, мраморные плиты со стертыми надписями — ступить было некуда среди этого кладбища памятников старины.
— Ты один будешь со всем этим возиться? — удивился я.
Аввакум молча улыбнулся. Он показал мне две только что реставрированные гидрии и мраморную статуэтку женщины без головы и без рук высотой сантиметров тридцать. И пояснил таким тоном, как будто решалась судьба по меньшей мере половины человечества:
— Артемида!
Я кивнул, хотя вполне мог и возразить. Скульптура с таким же успехом могла сойти и за Афродиту, и за Афину, и за какую-нибудь древнегреческую гетеру. У нее не было ни головы, ни рук, а ведь в остальном все женщины похожи одна на другую.
— Ее узнают по тунике и по ее позе, — сдержанно улыбнулся Аввакум. — В этом вот месте, у левого бедра, складок нет и на мраморе неровности. Очевидно, тут находился колчан со стрелами. Туника короткая, выше колен, а правая нога и правая рука чуть выдвинуты вперед, будто она бежит или преследует кого-то. Правая рука держала копье, а левая была согнута в локте. А то, что складки на правом бедре более крупные…
Он объяснял, а я думал: «Вот почему здесь, в мастерской, столько всяких черепков! Сначала надо анализировать, строить предположения, выдвигать гипотезы, и лишь после долгих исканий можно устанавливать истину. «Консервация» Аввакума как сотрудника госбезопасности оторвала его от живой жизни, и вот он с головой ушел в другое любимое дело, теперь он разгадывает тайны античного мира, восстанавливает то, что не пощадило время».
Перед тем как нам расстаться, Аввакум сказал:
— Вечером, дорогой Анастасий, мы с тобой пойдем к очень симпатичным людям. Там ты увидишь и Прекрасную фею. Это действительно очаровательное создание, и есть опасность, что ты влюбишься в нее. Смотри не зайди слишком далеко, она помолвлена, а жених ее ужасно ревнив и вдобавок свирепый малый.
Пришлось срочно купить себе новый галстук. Впрочем, я давно собирался это сделать — мой галстук был слишком светлым для моего черного костюма.
Так я оказался в доме доктора физико-математических наук профессора Найдена Найденова. Мог ли я предположить, что вскоре после этого посещения судьба сделает меня невольным свидетелем ужаснейшей драмы? Знай это заранее, я, конечно, остался бы в Триграде, охотился бы себе на волков — ведь охота на волков требует большого мужества и находчивости. К тому же я давно мечтал о теплой волчьей шубе. И если бы я повстречался, например, со своей синеокой приятельницей, которая, конечно, уставилась бы на меня с удивлением, я бы сказал: «Эта волчья шуба — сущий пустяк. В эту зиму я перебил столько зверья, что не знаю, куда девать шкуры. Хранить мне их негде! Хочешь, притащу тебе несколько штук — выйдет чудесный коврик. Говорят, в них блохи не заводятся. Удобная вещь». Вот как могло обернуться дело, останься я в селе.
Бедняге профессору Найденову должно было исполниться шестьдесят лет; он был на пенсии и жил в полном одиночестве — овдовел он уже давно, а детей у него не было. Ужасная болезнь — паралич ног — обрекла его на отшельнический образ жизни, он совсем не выходил из дому.
Небольшая вилла, в которой он жил, фасадом своим была обращена к лесу. В нижнем этаже находились просторная гостиная и кухня. Из гостиной витая лестница вела на верхний этаж, в профессорский кабинет. В сущности, верхний этаж был обычной мансардой, потому что только кабинет представлял собой большую и удобную для работы комнату. Вместо окна здесь была сплошная стеклянная стена. А две другие комнатки глядели на лес сквозь круглые зарешеченные оконца.
В кухне жил дальний родственник профессора, бывший кок дунайского пассажирского парохода, в прошлом большой весельчак и гуляка, а теперь старый холостяк — лысый, с мешками под глазами. Он стряпал профессору и исполнял роль сиделки. У него были небольшие доходы, поступавшие из провинции от съемщиков доставшегося ему в наследство дома. Так что толстяк жил довольно беззаботно, весь день напевая давно вышедшие из моды песенки и венские шлягеры тридцатых годов.
