Банди Чапо был доволен таким оборотом. Тем более что его занимало нечто совсем другое: он все думал, как бы подкинуть в телегу на одну-две кормежки кооперативной люцерны. Во время остановок, когда Габор Киш и Михай Шош обходили нивы, он разнуздывал лошадей, и они то щипали пыльную траву у края дороги, то прихватывали отдельные колоски пшеницы. Пока Киш и Шош совещались, Банди кормил лошадей скошенной люцерной, которую он подцеплял вилами, проезжая, если случалось, мимо. Пускаясь дальше в путь, он собирал недоеденную люцерну в телегу, зачем добру зря пропадать, а при очередной остановке снова подбрасывал ее лошадям. Ведь и всадник и возница рады побаловать свою лошаденку на чужой счет. Банди за свою жизнь привык всегда прихватывать что-нибудь с чужого поля — клочок сена или охапку люцерны, толику ячменя либо сноп овса, пару тыкв или свеклу, несколько початков кукурузы — словом, что попадется. И теперь, как всегда, он возвращался не с пустыми руками. Перед тем как повернуть в обратный путь, он взялся за вилы и подкинул в телегу порядочную охапку люцерны, чтобы дома хорошенько попотчевать лошаденок, раз им выпала честь возить комиссию по кооперативным землям.
Михай Шош смотрел на это сквозь пальцы: он издавна, еще в старые времена, привык к тому, что лошади начальства, когда оно выезжает в поле, всегда едят даровой корм; но Габор Киш глядел на плешину, оставшуюся в ряду скошенной люцерны, так, будто у него вырвали зуб. Он не произносит ни слова, но Банди Чапо чувствует на своей спине его пронизывающий взгляд и, понимая, что Габор весь кипит от гнева, не решается подцепить еще один-два навильника. Бросая в телегу последнюю охапку, Чапо моргает и извиняющимся тоном говорит вслух, имея в виду Киша:
— Бедные лошадки, не кормлены с самого утра; ведь, когда мы выехали, балбесы мои еще не возвратились с гулянки.
Габор упорно молчал, но ясно было, что для Банди это так просто не обойдется. Сейчас Габор все наматывает на ус, а придет время, припомнит. Рано или поздно с Банди произойдет беда, но пока проступков у него особых перед кооперативом нет, а приятелей много. Он не скупится на доброе слово, да и на стаканчик палинки тоже. Чапо может это себе позволить, деньги у него есть — он член кооператива, а сыновья его подрабатывают извозным промыслом.
В первой бригаде ведет косцов Михай Шош, во второй — Банди Чапо, в третьей — Габор Киш. Только теперь люди по-настоящему знакомятся и друг с другом, и с тем, кто как работает.
Косить надо помаленьку: низ стеблей еще сырой; нельзя торопиться и с вязкой снопов: перевясла должны высохнуть, а при поспешной кладке крестцов образуется плесень в снопах, пшеница становится затхлой, а солома — горькой, так что скот ее не ест.
Но уборка — увлекательный труд. Такое радостное чувство поднимается в душе, когда сочные стебли падают под косой, шуршат перевясла и один за другим вырастают крестцы. Напрасно Михай Шош твердит: «Не налегайте, братцы, поспеем», — его слова тут же забываются.
А вместе с тем каждый следит за работой соседа и сравнивает ее со своей. Люди сощуренными от соленого пота глазами исподтишка наблюдают: кто как косит, не узка ли у него полоса, кто высоко забирает или просыпает зерно, у кого остаются кое-где нескошенные стебли, а кто кладет неровный ряд; подмечают, у кого растрепанные снопы, неровный комель или развязывается перевясло. Окончив длиннющий прокос, косцы закуривают: одни — зажатые в зубах трубки, другие — приклеившиеся к губам цигарки. При этом кто зажимает косу под мышкой, кто кладет ее на плечо, но в то же время украдкой поглядывает: не плутует ли кто, не отстает ли? Один прикидывает, чья полоса шире — его или рядом стоящего, а тот, в свою очередь, посматривает, не шире ли у него полоса, чем у соседа. Кто честен и самолюбив, работает не за страх, а за совесть; кто хитер, старается не слишком утруждать себя. Работники добросовестные равняются на лучшей полосе, недобросовестные — по самой узкой, чтобы, упаси бог, не сделать лишнего взмаха.
Об этом, разумеется, пока нет разговора, даже думать не очень задумываются; все выходит как-то само собой — тому причиной и природа крестьянского труда, и сама человеческая натура.
Первая стычка назревала в бригаде Михая Шоша. Племянник председателя Бени Майор, молодой парень, сильный, как буйвол, один из лучших косарей в бригаде, стремясь показать себя, захватывал своими ручищами и огромной, больше метра, косой самую широкую полосу. Не все были так сильны, как он, кое-кто не выдерживал быстрого темпа. Один не поспевал потому, что здоровье не позволяло, другой был истощен нуждой, третьему возраст мешал угнаться за молодежью, хотя, работай он сам по себе, мог бы еще долго продержаться; а Мишка Сабо, еще подросток, вышел в поле впервые вместо больного отца. Мишка в этом деле еще новичок, он не умеет как следует ни отбить, ни наточить косу, ни косить. Отовсюду, с разных улиц, с разных дворов, собрались сюда люди, и только здесь, когда они трудятся рядом, становится ясно, чего стоит каждый.
