Дядюшка Иштван между тем никогда не упускает случая доказать жене свою преданность. Он все делает для своей стареющей половины — греет крышку от кастрюли, чтобы приложить ей к больному месту, варит ромашковый отвар, кипятит воду, если у Эржебет судорогой сводит ноги. Она хотя и сильнее, здоровее его, но тоже, случается, недомогает, не может подняться на ноги, и Иштван растирает, массирует их, как полагается. (Какие красивые были когда-то эти колени, как упруги были бедра — хоть блох на них дави.) Для него и по сей день сохранили прелесть эти неутомимые руки и ноги. Но тетушка Эржебет стыдится их обнажать перед мужем, ведь они уже не такие, как прежде. И если Иштван вдруг попробует ее погладить, она гонит его прочь со словами: «Оставь, старый дурачок». Она знает — ноги женщины только до тех пор интересуют мужчин, пока красивы, — и потому не верит ему, а между тем это святая правда, что Иштвану по-прежнему дорога его милая Эржи, и ему больно подумать, что она начинает к нему охладевать.
Словом, душевное состояние, в котором оставил «сумасбродный старикашка» тетушку Эржебет, уйдя утром из дома без завтрака, заставило ее углубиться в односторонние препирательства, в воспоминания о всех обидах, причиненных ей за их долгую совместную жизнь, куда больше, нежели дядюшку Иштвана. Напрасно она, чтобы отвлечься, окопала всю позднюю капусту на задворках (хотя там не нашлось ни одного сорняка), напрасно долго носила воду и поливала цветы, чтобы не погибли они от «проклятой жарищи». Мысли ее во время этой работы назойливо вертелись вокруг своих забот, чего не скажешь об Иштване Йоже, ведь чужие беды заставляют забывать о собственных.
Близилось время обеда, и дядюшка Иштван снова вспомнил об утреннем происшествии. Он, правда, уже успел немного поостыть — перед чужими большими заботами бледнеют свои малые, — но не настолько, чтобы, не размышляя, отправиться домой обедать. Голода он не чувствовал, так как в десять часов кое-что перекусил в сельсовете. Нет, идти домой не стоит, тем более что и здесь всегда можно поесть.
Не обошлось без задней мысли — пусть, мол, Эржи почувствует, что была неправа.
Но дядюшка Иштван уже был уверен, что виноват во всем он, а не Эржи. «Зачем мне понадобилось ей перечить на первом же слове? Неужто я не мог промолчать?»
Дядюшке Иштвану очень хотелось, чтобы ссора их была бы уже позади, по натуре своей он не мог долго держать зла. Погладить бы сейчас Эржи по голове: «Милая ты моя старушка, не печалься, все у нас хорошо». Нет, еще рано, пока что он не в силах обратиться к Эржи просто, без чувства стыда и замешательства, а раз так — домой лучше не идти. А все оттого, что при размолвке теперь совсем не так легко прийти к примирению, как в старые времена. Эх, и давно это было! Бывало, он неожиданно обнимал надувшуюся молодую женушку и, подняв ее на руки, спрашивал: «Ну, злючка, что мне с тобой делать?» — и все завершалось миром.
«Так-то оно так, но если я не приду, что подумает Эржи? — размышлял Иштван. — Ведь я всегда обедаю дома. Встревожится, не случилось ли чего, и, не дай бог, примчится сюда на своих больных ногах. С нее станет, не раз бывало… Или подумает, что я не на шутку рассердился, а это еще хуже, распалится пуще прежнего. Нет, пойду-ка я домой».
По дороге домой к нему вдруг привязалась назойливая муха, ей во что бы то ни стало хотелось залезть ему в нос или в глаза. Он попытался прихлопнуть ее (упаси бог, кто-нибудь увидит! К счастью, осенние улицы были безлюдны), но ничего не получалось.
«И эта тоже дождь чует, а с ним свою погибель…»
Он начал зябнуть. Наверное, все-таки будет дождь. Давно пора — сохнет в земле картофель, кукурузные листья пожелтели, высохшие сливы падают с веток, виноград худосочный, весь сморщился от жары.
К счастью, тетушки Эржебет на кухне не оказалось, и ему не пришлось здороваться и встречаться с ней глазами. Она вышла в сад за грушами и виноградом к обеду. Дядюшка Иштван тихонько умылся, вымыв не только руки, но и лицо, будто бы сильно запылился, на самом же деле — чтобы освежиться и вести себя более естественно. Ему очень хотелось сломать лед молчания, на кончике языка уже вертелась подходящая фраза: «Эти разбойники осы вконец обнаглели, мало им винограда, за груши принялись». Но в последний момент он прикусил язык — спина и пучок тетушки Эржебет не предвещали ничего доброго. «Лучше уж промолчать, чем начинать все сначала», — решил дядюшка Иштван и в полной тишине немного поел. Немного, как в доме, где есть покойник и не подобает уписывать за обе щеки, ну, и для того еще, чтобы дать жене понять: «Нехорошо, Эржи, обидела ты меня».
А как легко бывало им заговорить после ссоры сорок — пятьдесят лет назад, когда оба они незаметно для себя впутывались в паутину общих тем. Любой повод был тогда хорош — свистнула ли птица, укусил ли комар, заговорили о ком-то из парней или девчат — все равно, лишь бы можно было что-то сказать.
