Как это Бесенок догадался, что мне до смерти хочется икры?.. И как он смеет так насмешливо разговаривать со мной? Я, конечно, знаю, что он самый богатый и самый счастливый мальчик на свете, и невольно восхищаюсь им, хотя изо всех сил стараюсь это скрыть. Но ведь и я кое-что значу, я же староста!.. Завтра я буду его выслушивать, я буду ставить ему отметки…
Ох, адский соблазн, — разве тут устоишь!
Кончиком перочинного ножика Бесенок отколупнул от комочка икры три крошки, каждая с кукурузное зернышко, всего три крошечки, сухие, покрытые пылью. Никогда в жизни не ел я такой вкусной икры!.. Несчастный, ты съел свою совесть и честь старосты!..
— Седьмая скамейка!.. Как выучил урок Могылдя?
— Хорошо, господин учитель!
— Какую отметку ты поставил ему по географии?
— Отлично!
— Что ты говоришь, малый? Ну-ка, Могылдя, выйди к карте, полюбуюсь и я на это чудо!
В классе стало темно… и я больше ничего не помню. Я пришел в себя, когда стоял на коленях у доски, а уши у меня так и горели. С «хвоста» парты Бесенок строил мне рожи, и мне казалось, что я умираю…
Полдень. Мы на вершине Монтеор. Проехав пять часов верхом, разминаем ноги, прохаживаясь по свежей траве, полегшей от ветра. Пока распаковывают припасы, наши изумленные взоры, жаждущие простора, летят через горы трех уездов туда, к открывающимся со всех сторон равнинам. На юге, по ту сторону долины Зэбала, солнечные блики ложатся на горы Вранча; на севере возвышает свои мрачные леса красавица Збойна; на западе Пентелеу развертывает свои пышные пастбища; и только на востоке кипение земли затихает и местность становится более ровной, открывая вид на окутанную туманом равнину Серета.
Мы садимся закусить. Бесценный Жан — «подручный господина Кирку», как он себя называет, — стоя с большим стаканом цуйки[9] в руке, приветствует нас словами:
— Будьте здоровы, почтенные господа! Хотел бы я вас увидеть повешенными… на цепи счастья и разбухшими… от золотых монет.
Ион Крэкан — низкорослый сухощавый человек, типичный румынский крестьянин, закаленный в трудах и лишениях. Живой, смышленый, ловкий, он любимый слуга господина Кирку; ни одна экскурсия, ни одна охота в долине Житии не обходится без Жана.
Чтобы не портить нам удовольствия, Жан выпил залпом третий стакан цуйки, вытер усы рукавом и, сдвинув шапку на затылок, лукаво посмотрел на нас и с улыбкой покачал головой.
— Ей-богу, если вас послушать, то скоро ноги откажутся мне служить. Еще хорошо, что воздух здесь крепкий и лес в себя все всасывает, из трех стопок цуйки лишь одну тебе оставляет, а две у самого рта отбирает.
Глаза его делаются совсем маленькими и поблескивают, как две черные бусинки. Жан чувствует, что мы слушаем его с удовольствием, и это вдохновляет его. Я еще не встречал крестьянина с более светлой головой. Жану приходилось так много сталкиваться с людьми, столько он пережил на своем веку и в памяти его скопилось столько ценных наблюдений, что у этого неграмотного человека постепенно создалась своя философия, свой образ мышления, и он старался по-своему осмыслить своеобразную тайну жизни.
— Хм… Чтобы я поел цыпленка… Ведь нынче пятница! Ну, да в дороге не постятся. Вот я хорошенько прополощу себе рот винцом, и нет в этом никакого греха. Только бы не узнала жена, а не то завопит, что от этого у нее корова сдохнет. Вот еще, вздор! Чтобы скотина пала от того, что я съем цыплячью ножку. Вот чертовы попы! Ишь чего выдумали! Мы — постись, а курочек подавай им!
Когда я был монахом в Гэван, — я ведь из страха перед солдатчиной пошел в монахи, — то один раз увидел, как святой отец Иойль свежует барана на монастырских задворках. Его преосвященство стянул этого барана ночью и спешил с ним разделаться. Я и говорю: «Разве это не грех, святой отец? Ведь нынче страстная неделя». — «Ничего, — отвечает он. — Не то оскверняет человека, что входит в уста, а то, что исходит из уст».
Сказать вам по правде, столько мерзостей я там, в монастыре, насмотрелся, что жутко мне стало. Попади в шайку разбойников — и то не увидишь и не услышишь такой страсти… Терпел я, терпел, да и говорю себе: «Уж лучше солдатчина, а там будь что будет». И вот один раз, когда все сидели за трапезой, взобрался я на забор, спустился по столбу, прижался к нему головой, вот и осталась там моя камилавка, торчит на его верхушке, точно горшок. «Не я тебя одел, — говорю, — не я тебя и сниму, оставайся здесь, жди, пока я приду и возьму тебя», — а сам и был таков. В казарме у меня живо пошли дела на лад. Был я послушен, держал себя аккуратно: бывало, сапожки так начистишь, что хоть усы перед ними закручивай. Вот только с букварем — и кто к черту его выдумал! — дело у меня не клеилось… До буквы «б» выучил с грехом пополам, а дальше ни в зуб толкнуть! Ставили меня на коленки на щебень. Да хоть бы и на огонь поставили, — толку бы не было! Закручинился я и думаю: «Видно, они хотят из меня попа сделать».
