Но, пожалуй, только в Сибири любитель-охотник, живя с занятым деревенским людом, не чувствует себя, как в других местах, «гулякой праздным». Тут нашему брату всегда сочувствуют, понимают наши радости и огорчения, потому что у всякого сибиряка охота в крови, хотя и переводится здесь теперь охотничий промысел.
Алексей Прокофьевич сидит на лавке у окошка, возле него на покрытом клеенкой столе — рыбьи кости и корки хлеба. От самовара валит пар. Пальцы старика неловко держат блюдце, и оно шибко колеблется, пока рука торопливо доносит его до рта. Однако чай ему удается не расплескать. Алексей Прокофьевич распарился, щеки покрыл густой румянец, мокрые волосы прядями прилипли ко лбу — они у него светлые, и седина почти незаметна.
— Зря и ходил, что за добыча в этакий туман, — говорит он мне, когда я, освободившись от ружья и сумок, покончив с разуванием и умывшись, сажусь к столу.
Мы чаевничаем вдвоем, Арина Григорьевна, водрузив на стол шумящий пузатый самовар, — что она делает несколько раз на дню, — хлопочет по хозяйству и то и дело выходит из избы — в кладовку, во двор: выносит ведро с пойлом корове, возвращается с дровами или лукошком зерна для кур. Не то, присев на корточки против топки лежанки, разгребает в ней жар и потом сажает туда небольшие каравашки, густо обвалянные в муке.
Сидим мы молча. Алексей Прокофьевич за столом неразговорчив: слишком большого внимания и усилий требует еда — приходится подавлять дрожь в руках, все долго прожевывать беззубыми деснами. Наши беседы начинаются после того, как он встанет из-за стола и взгромоздится на свое постоянное место в доме, тут же, на кухне: это прикрытый тюфяком, потемневшим одеялом и ворохом одежек высокий и длинный ящик — клетка, в которой помещаются зимой куры. Чтобы забраться туда, старик сначала становится на приступочку. Усевшись, он приваливается спиной к стене и так подолгу сидит, не шевелясь, с вытянутыми симметрично руками, положенными на колени. Худые ноги не достают пола, и вся его длинная фигура, такая щуплая, когда он снимает с себя верхнюю одежду и остается в одной рубахе навыпуск, возвышается надо всем в кухне. И все же старика на его курятнике не сразу разглядишь.
Чаще всего мы начинаем с охоты — Алексей Прокофьевич промышлял всю жизнь белку и птицу, но ружья в руках не держал.
— В те поры я еще неженатым парнем ходил. — Голос у него низкий, глухой, и слова он выговаривает старательно, чтобы не шамкать. — Взял я однажды у соседа шомполку и пошел за деревню испытать — как это люди стреляют. Зажмурился, курок нажал, а что потом было — не помню. Без малого месяц ходил — на левое ухо оглох, и скула шибко ныла. С того разу зарекся и стал охотничать, как учил отец, — петли ставил, настораживал слопцы[17] да капканы.
— Как же в тайге без ружья. А если медведь?
— Не знаю. — У Алексея Прокофьевича на лбу, вокруг глаз, по всему лицу морщины собираются в невыразимо добродушный рисунок, и он глухо и коротко, как-то в себя, смеется. — Я век в лесу прожил, а с медведем ни разу не встречался.
— И чего врать? — Бабка, как ни занята, внимательно следит за разговорами своего старика. — А не помнишь, как зверь, еще на старине, под самое успенье, корову со двора уволок? А рыбу на берегу кто оставил да на лодке уплыл, когда он из тайги вышел?
Старику приходится признать, что за медведицей действительно пришлось бежать, отбивать у нее животину, но с ружьем был братенек Кондрат, сам же он прихватил топор. Рыбы же в тайге мишка не столько съел, сколько раскидал. Разговор про медведей, однако, не возобновляется. Более всего в память супругов запало случаев на реке и озерах. Они оба, как себя помнят, рыбачили — этим кормились, на этом подымали семью. Когда речь заходит о рыбе, бабка Арина оставляет свое дело, подходит поближе, иногда даже садится, словно ей вдруг изменили ноги, на низенькую табуретку возле стола и рассказывает, как они с дедом, едва вскроются река и озера и вплоть до осеннего ненастья и стужи, ходили на тяжело груженной лодке за десятки и сотни верст от своей деревни добывать рыбу. И по стародавнему обычаю — должно быть, от времен, когда мужчина каждую минуту готовился отразить нападение, — Алексей Прокофьевич сидел на корме, выправляя коротеньким веслом ход лодки, бабка же — и это пока вовсе не состарилась — без устали гребла и гребла. То-то на руках у нее жилы, как веревки.
Попадали они, случалось, со стариком в бурю, из последних сил гребли и вычерпывали воду из лодки, крестясь и шепча молитву. Как-то раз спиртоносы угнали у них лодку в верховьях порожистой речки, затерянной в нехоженой тайге, и супруги еле добрались до Енисея на плоту: пока его сколачивали да сплывали, ударили морозы, приходилось весь путь очищать бревна от пристывшей к ним тяжелой осенней шуги. Сетей и улова старики в тот раз решились — сами еле живы вернулись.
