Они голодали. Не на что было купить еды. Нечем было обогреться. Несколько хрустящих венков, выкопанных на кладбищенской свалке, вспыхивали и угасали прежде, чем успевали согреться закоченевшие руки. Просить милостыню они не хотели, а устраивать представления в трактирах им не разрешали.
Голод — вещь опасная и в то же время странная. Нельзя пожаловаться ни на боль, ни на определенные ощущения, и тем не менее все твое существо вдруг нежданно-негаданно начинает бунтовать, кричать, и кричать так громко, что нет никакой возможности сосредоточиться на чем-либо другом, кроме этого, все заглушающего, требовательного зова, который становится просто невыносимым. И голод, который минуту назад можно было унять несколькими кусочками пищи, теперь уже ими не уймешь. Обычная порция успевает стать слишком ничтожной в сравнении с силой его желания; он требует теперь большего, словно стыдясь за малейшее подозрение в том, будто из-за кусочка хлеба и нескольких холодных картофелин он был способен на такой бунт.
Уже смеркалось, а они продолжали лежать, как лежали еще со вчерашнего вечера — отец и Ольга на постели, а братья на полу, на соломенном матраце — в одежде, с головой закутавшись в одеяла и все свои костюмы, предпочитая дурманящую теплоту морозу и необходимости думать о том, как выбраться из создавшегося положения. Когда уже совсем стемнело, Жак внезапно вскочил, резким движением стряхнул с себя тряпье и надел шапку. Все удивленно наблюдали за ним, не понимая, откуда у него взялось столько энергии.
Жак сходил в конюшню, взял там две последние охапки сена и отправился в город. Фрицек, Ольга и Ромул, который весь день пролежал у Жака в ногах, увязались за ним. По дороге они заглянули к возчикам.
— Сена не надо?
— Нет. А вот арапником можем угостить! Вон в углу лежит…
Они ходили из трактира в трактир, и пока оба брата и сестра отыскивали вход, Ромул забегал во двор, вынюхивая на помойке кости и остатки супа.
— Где украли? — кричали комедиантам.
Отовсюду их выгоняли или не впускали вовсе.
Глаза Жака горели, и Фрицек чувствовал, что у брата внутри все клокочет. Они брели по городу. Уже зажигались газовые фонари, вспыхивали витрины колбасных и мануфактурных лавок. Им встречались люди, одетые в меховые пальто, повязанные шарфами, с облачками пара у рта. Засунув руки в карманы, люди шли не спеша, не понимая, как опасно встретить трех продрогших комедиантов, которых ожесточил двухдневный голод.
Комедианты пересекли площадь. В вестибюле отеля, куда они вошли, швейцар зажигал газ.
— Куда? — заорал он на них со стремянки.
— Вы не купите сено?
Дверь ресторана открылась, в вестибюль проник свет, шум голосов и клубы табачного дыма.
— В чем дело?
— Пан хозяин, купите две охапки сена!
Хозяин презрительно смерил их с головы до ног.
— Где стащили?
— Это наше. У нас лошадь.
— Ладно, положите сюда! Сколько просите?
— Шестьдесят геллеров.
— Что? Десять! Не хотите?
Мгновенье Жак раздумывал.
— Ну, тогда забирайте обратно!
— Давайте! — хрипло произнес Жак.
Когда они вышли из вестибюля, Фрицек при свете фонаря видел, как у брата дергалась щека и дрожала рука, сжимавшая монету. Он испугался, как бы Жак не выбросил ее.
Но Жак засунул монету в карман.
Снова они шли по площади. Все молчали. Всем было холодно. Фрицек чувствовал, как у него в разодранных башмаках коченеют ноги, а Ольга плакала от холода и от злости.
— Вот видишь! — вдруг проговорил Жак и остановился.
Но он не сказал, кто должен был видеть и что.
Падал снег. Крохотные, редкие снежинки кружились у фонарей и витрин.
— Вот видишь! — повторил Жак. — Одного убьешь… А сколько их еще останется… Поджечь?.. А что толку?
Затем он обернулся к Ольге и стукнул ее кулаком по спине.
— Не зли меня! Не реви! Или я разорву тебя на куски… Так и знай — на куски разорву!
Они купили хлеба, свою долю съели по дороге, немного дали Ромулу и ломоть принесли отцу.
Но на другой день голод их мучил опять. Еще больше, чем накануне.
— А что, если выступить? — предложил к вечеру Жак. — Пусть забирают! Это не так уж страшно! Пошли! Только не в город, а в Ворлех! Пони должен жрать, и мы тоже.
Старик валялся на постели под грудой тряпья, из-под которого торчал только его покрасневший нос. Сверху лежала клоунская кофта, и когда Жак чиркнул спичкой, чтобы найти в этом хаосе хотя бы самое необходимое, на него воззрилась вышитая на материи смеющаяся луна. Фрицек при свете спичек с лихорадочной поспешностью натягивал на себя трико. Было больно подставлять тело морозу. Зуб не попадал на зуб. А Ольга, в одной только кофточке, едва сдерживая слезы, металась по фургону, тщетно пытаясь найти свой костюм.
Жак с остервенением сорвал с отца тряпье.
— Приподнимитесь же, черт возьми… Ведь видите…
Трико Ольги действительно оказалось под ним.
Наконец, приготовления закончились, они обулись, а поверх костюмов надели пиджаки, братья — свои, а Ольга — отцовский, который был ей очень велик.
Трещал мороз, светила луна. Комедианты спешили к Ворлеху. Вдоль путевых столбов, покрытых окаменевшими снежными шапками, они добежали до деревни за десять минут.
