Но Шугай остолбенел… Потому что Никола Шугай был из Подкарпатья. А там еще жив бог. Был Никола из края Олексы Довбуша{164}, славного разбойника Олексы Довбуша, который семь лет с семьюстами удальцов по стране ходил, отнимая у богатых и отдавая бедным, и его ни одна пуля взять не могла, кроме серебряной, над которой, запрятанной в зерна яровой пшеницы, двенадцать обеден служили!
Никола Шугай сразу смекнул: на лесенке перед ним — баба-яга. Дьяволица. Колдунья. Ведьма, наводящая бурю…
— Она нам вред сделает. Убьем ее, — прошептал он.
— Э! Зачем? — махнул рукой немец.
Но для солдата жизнь какой-то бабы гроша ломаного не стоит. Он и сам порядком чужого народу перебил и своих немало убитых видал. Так отчего товарищу приятное не сделать? Особенно ежели тебе самому надо с этой бабой счеты свести за то, что она над твоим здравым смыслом издевается безнаказанно.
На другой день утром, только вошла баба в сарайчик, они ее дубинами прикончили и — наутек!
Побродили немного в той местности, потом вернулись к себе в полк: в 85-й, Балашдёрматский.
Опять стрелять начали, раненых на перевязочный пункт, а мертвых в ямы таскать, окопный запах гари нюхать. Опять у них от голода животы подводить стало. И опять, как все настоящие солдаты, принялись мечтать о каком-нибудь ловком выстреле, который не очень бы изувечил, а помог бы ежели не домой вернуться, так хоть на несколько месяцев в тыл попасть. О том, что жила на свете какая-то баба и существуют какие-то Евка с Васей, они и думать забыли.
И случилось им как-то раз вместе по старой дубраве патрулем идти. Ровно через трое суток после жаркого дела. Четыре часа без перерыва ревели орудия, кругом — сплошь белая тьма дыма и взвихренного песка, прорезаемая молниями огня. Три атаки русской пехоты, одна контратака, груды тел, — и, когда все кончилось, они сами не понимали, как вышли целы из этого ада. А теперь, после трехдневного затишья, противник опять зашевелился, и у них в окопах снова готовятся к бою. Видно, начаться танцу сначала. Как быть? Спрятаться? Но куда? Бежать? Из окопов — не выйдет. Сдаться в плен? Избави боже!
— Послушай, Шугай, — обратился немец к товарищу, шагая с ним среди редких стволов.
Поднял левую руку ладонью вверх, потом повернул ладонью вниз и сказал:
— Я этим всем сыт по горло. Пальни-ка в меня!
О таких вещах приходится просить товарища, а самому сделать трудно, — разве сквозь буханку хлеба, которая не позволит пороху края раны опалить, а то — мигом под военно-полевой суд!
— Ты хочешь?
— Да.
Шугай молча кивнул.
Немец приложил руку тылом к стволу дуба; белая ладонь его стала похожа на бумажную мишень, по которой учат стрелять новобранцев.
Шугай отошел на несколько шагов. Прицелился. Грянул выстрел.
Ба-а-ах! — грозно взревел лес.
Дубы, быстро погнав раскаленный звук выстрела, выкинули его на равнину, где он замер в отдалении.
Друзья переглянулись, озадаченные.
В чем дело?..
Пуля прошла мимо.
— Что такое? — удивленно и сердито воскликнул немец.
Шугай не ответил. В эту минуту что-то громадное обрушилось на землю. Что-то, не имеющее имени. Сверхъестественное! Все вокруг застыло, словно от прикосновения смерти. Стерлись все краски. Николу Шугая обуял ужас.
— Еще раз! Встань поближе!
Что это было? Смерть? Судьба? Бог?
— Чего дурака валяешь? Стреляй!
Голос товарища доносился словно из-под земли, словно из дальнего окопа. А ладонь была как бумажная мишень, страшно белая. Ну просто невиданной белизны!
Шугай прицелился — как во сне. Он был меткий стрелок, каких один-два на всю бригаду. Принялся раз майор кидать вверх кроны. Шугай сбил все до одной — без промаха!
Он нажал спуск.
Слышал, как в дальней дали прокатился звук выстрела.
Это где-то над Колочавой, над Красной, в его родном краю отозвалась гроза.
— Что ж ты делаешь, скотина? — возмутился немец, взглянув на свою нетронутую ладонь. — Стрелять разучился? Ведь наши услышат, что здесь такая стрельба, дурья голова!
Шугай ничего не ответил. Вскинул винтовку за плечо и пошел.
Немец — за ним, бранясь вполголоса.
Вдруг Шугай повернулся к нему. Бледный, с горящими глазами, произнес повелительно:
— Теперь ты!
— Я в тебя? — переспросил немец. — Ну что ж!
— Не отходи далеко.
— А куда стрелять?
— Стой там. Прямо в грудь.
— Дурак!
— Нет, не в грудь. Целься в голову.
— Осел!
Понятно, товарищу ни в грудь, ни в голову стрелять не станешь, и немец прицелился в плечо. Прицелился точно, с двадцати шагов. На таком расстоянии промахнуться невозможно.
Дубрава опять охнула от выстрела.
Шугай продолжал спокойно стоять возле могучего ствола, устремив взгляд куда-то поверх головы товарища, словно происходящее совершенно его не касалось, и думая о чем-то совсем другом.
— Что такое? — в изумлении воскликнул немец, тоже слегка побледнев. Повернул ружье в руке, осмотрел мушку.
— Идем, идем! — сказал Шугай.
