— Гм!.. Ja…[12] Это верно, в Румынии сейчас много строят. Между прочим, из Румынии также вывозят скотину. Вы, надеюсь, знаете, ефрейтор Чижек, что из Румынии вывозят ско-ти-ну, а?
Молодцы считают своим долгом посмеяться этой великолепной остроте.
— Ну-с, ruhe, ruhe! Спокойно! Теперь я вам все объясню. Значит, ефрейтор Чижек родился в Румынии, так?
— Так точно!
— Хорошо, скажите мне, ефрейтор, — значит, Румыния — ваша родина?
— Никак нет!
На лице поручика мелькает улыбка одобрения. Он кивает головой.
— Ну-с, то-то… Очень хорошо. А скажите, есть вам какое-нибудь дело до Румынии?
— Никак нет!
— А почему вам нет никакого дела до Румынии?
Этого ефрейтор не знает.
— Ну-с… Вам потому нет никакого дела до Румынии, что Румыния не ваша родина, так ведь? А до этого, как его, румынского князя Александра вам есть какое-нибудь дело?
— Никак нет!
— Ну-с, хорошо. Скажите мне теперь, подданным какого государства вы являетесь?
— Австро-Венгрии!
— Стало быть, Австро-Венгрия — ваша родина?
— Так точно!
— А почему Австро-Венгрия ваша родина?
— Потому что я подданный Австро-Венгрии.
— А почему не Румыния — ваша родина?
— Потому что мне нет до нее никакого дела!
— Так-с… повторите им еще раз, что является нашей родиной?
— Нашей родиной является Австро-Венгерская монархия!
— Так-с.
Пан поручик, упоенный победой над Румынией, пускается в триумфальный марш к дверям.
— Опять этот балда с ума сходит, — шепчет своему соседу по сундуку, ефрейтору Мацеку, старый тертый калач Пекарек, тот самый Пекарек, который в наказание служит в армии уже четвертый год.
— Угу, — равнодушно отвечает Мацек.
Дойдя до двери, поручик оборачивается и впивается в Чижека строгим взглядом.
— Откровенно говоря, ефрейтор, меня радует, что вы сами до этого додумались. Ну-с, gut, setzen!
Ефрейтор Чижек краснеет и садится.
— Запомните раз и навсегда, что такое родина! — вдруг начинает кипятиться поручик. — И чтобы мне в другой раз никто не болтал, что наша родина там, где мы родились! Этак, чего доброго, рядовой Вопршалек может родиться где-нибудь в Трамтарии{7}, а рекрут Блбоунек вообразит, что его родина — какая-нибудь Зламана Льгота!{8} Ну-с… повторим еще раз. Рядовой Мах, что мы называем своей родиной?
— Своей родиной мы называем Австро-Венгерскую монархию.
— А почему?
Солдат молчит.
— Ну, потому что мы являемся ее под… подда…
— Потому что мы являемся ее подданными.
— Ну-с, а как мы обязаны относиться к ней?
Солдат не знает.
— Как мы обязаны относиться к ней? — угрожающе повторяет поручик.
— Мы должны уважать ее, любить, воевать за нее, — неожиданно вспоминает Мах.
— А почему?
— Во-первых, потому, что солдату приказывают это делать…
— М-м… Так говорить не следует. Во-первых, потому, что это долг солдата. А во-вторых?
— А во-вторых, потому, что солдату это на роду написано!
— Blöde! Болван! А не солдату — не написано, так, что ли, по-твоему?
— Никак нет! Тоже написано!
— Ну-с! А ты вообще знаешь, что значит выражение «написано на роду»?
— Так точно. Знаю.
— Ну-с… Возьмем хотя бы, к примеру, грудного ребенка. Вот он сосет у матери грудь, а ведь его никто не учил этому, стало быть тут и можно сказать, что это ему на роду написано. Или вот другой пример: два человека любят друг друга. Она — миловидная девушка с темными, как сливы, глазами, а он — красивый, интеллигентный юноша. — При этих словах пан лейтенант блаженно и двусмысленно улыбается, так, чтобы ни одна душа не сомневалась в том, что красивый, интеллигентный юноша это он сам, а миловидная девушка с глазами, темными, как сливы, не кто иная, как — «она». — Оба сидят на берегу пруда. Уже вечер, на небе мерцает желтым светом луна, все вокруг благоухает. Какая-то сила притягивает их друг к другу все ближе, ближе… Она склоняет ему голову на плечо и… — и неожиданно эту безмятежную лунную лирику поручик потрясает громом и молнией: — Кадержабек! Lausbengel! Mistkerl verfluchter! Zum Rapport![13] Паршивец!
Кадержабек вскакивает.
— Над чем смеялся? — вопит поручик.
— Осмелюсь доложить, пан поручик, я не смеялся!
— Над чем смеялся, тебя спрашиваю? — не унимается разъяренный офицер.
— Осмелюсь доложить, пан поручик, я не смеялся!
— Рапорт!
Сложив руки на груди, насупившись, поручик мечется по комнате. Глаза его сверкают. Он взбешен не на шутку.
— И после этого от нас еще требуют, чтобы мы с такими кретинами выигрывали войны! С такой сволочью! — Поручик хохочет дьявольским смехом отчаявшегося человека. — Ты им говоришь о самых возвышенных, о самых идеальных вещах, какие только могут быть в жизни, а они и тут вечно откопают какую-нибудь мерзость. Сволочи!
Он бегает по комнате, громыхает саблей, а глаза его мечут молнии на сундуки, койки, стены и пол, явно выискивая, к чему бы придраться. Но безуспешно. В помещении образцовый порядок. И хотя стоит гробовая тишина, всем ясно, что это — затишье перед бурей. Поэтому новобранцы дрожат от страха, бывалые солдаты ожидают, чем все это окончится, с любопытством, а старый тертый калач Пекарек, тот самый Пекарек, который в наказание служит в армии уже четвертый год, опять размышляет о чем-то непристойном.
