На полонине оставались до темноты. Потом, перейдя по бревну Колочавку, пошли дорогой вдоль берега — домой, как можно медленней, чтобы прийти попозже, когда в Колочаве все лягут спать.
Послали Адама в Колочаву-Горб — чтобы спрятал у сводной сестры двадцать тысяч; а шесть тысяч шестьсот решили отдать жандармам. Потому что, покончив дело в орешнике, они обыскали убитых. У Николы оказались золотые часы и в бумажнике на груди двадцать шесть тысяч шестьсот крон. Да у Юры нашли две золотые цепочки; на одной из них был перочинный ножик.
Игнат Сопко и Данило Ясинко пошли в корчму Лейбовича. Адам тоже должен был прийти туда.
Они сели за треногий стол под привернутой керосиновой лампой. В корчме никого не было, никто не слыхал, как они вошли, и у них не возникло желания сердиться на то, что им плохо прислуживают: наоборот, они были рады подольше побыть одним и сосредоточиться.
Дверь в комнату хозяина была открыта настежь. Там горела настольная лампа-молния. Вокруг стола, покрытого вышитой скатертью, собралась шумная, веселая компания жандармов и сборщиков налога; тут же находились Кальман Лейбович и его семнадцатилетняя дочь. Сборщики подучили какого-то новичка попотчевать Лейбовича вином из своего стакана. Наивный юноша принялся угощать, Лейбович отказывался, дочь улыбалась; юноша настаивал, потом обиделся; присутствующие, зная, что еврей ни за что не станет пить вина, от которого отхлебнул христианин, так как последний мог произнести над этим вином какие-нибудь ритуальные заклинания, громко смеялись. В ярком свете лампы плавали облака табачного дыма. Ясинко с Игнатом сидели в темном углу, глядя оттуда в соседнюю комнату, будто из зрительного зала на освещенную сцену.
Наконец, в корчму заглянул Лейбович. Но ему пришлось заслонить глаза рукой, чтобы увидеть сидящих.
Они потребовали бутылку пива. Когда он поставил ее на стол, Ясинко промолвил:
— Нам надо кое-что сказать вам, Лейбович!
— Ну, в чем дело? — нетерпеливо спросил он, так как боялся оставлять дочь одну в пьяной компании.
— Присядьте.
— Времени нет.
— Важное дело.
Это было сказано так решительно, что Лейбович посмотрел в лицо ему, потом Сопко, подошел к двери в комнатку и крикнул:
— Файгеле! Ступай на кухню. Мама зовет.
Сам закрыв за ней дверь, он подсел к Ясинко и Сопко под привернутою лампой.
— Ну, что такое?
Ясинко минуту помолчал, глядя ему в глаза.
— Что бы вы сказали, Лейбович, если б узнали, что Шугаев нет на свете?
— Как? — прошептал Лейбович, не решаясь сразу даже понять, о чем идет речь.
— Их нет на свете, — сказал Ясинко. — Мы убили их.
— Что? — Лейбович прижал все пять пальцев ко лбу. Но нетерпение превозмогло растерянность. — Когда? Где? Обоих? — зашептал он, схватив обеими руками Ясинко за руку ниже локтя.
Ему наскоро объяснили, что произошло.
— Ступайте, Лейбович, скажите вахмистру!
Лейбович побежал. На пороге комнатки сделал было движение вернуться. Но открыл дверь в накуренное и освещенное пространство.
— Пойдите-ка сюда! — шепнул он вахмистру.
И вышел с ним через черный ход на погруженный во мрак дворик.
— Оба Шугаи убиты. Ясинко и Сопко зарубили их топорами.
— Фу-у-у! — вырвалось у вахмистра.
Но он сразу оценил положение. Подумал. Приложил палец к губам.
— Никому ни слова, Кальман!
Лейбович хотел что-то сказать. Но вахмистр весь уже превратился в жандарма.
— Пошлите ко мне вахмистра Шроубека!
Потом повторил еще раз предостерегающе:
— И никому ни слова! Даже жене. Слышите, Кальман?
Целый год все только и думали о Шугае, целый год преследовали его, целый год ждали этой самой минуты. Вот она настала, — но вахмистр не радовался ей. Он как будто утратил смысл жизни. Драгоценную добычу подстрелил кто-то другой. И чем дольше он стоял в темноте двора, тем большее значение приобретала эта новость. Тридцать три тысячи. Благодарность начальства. Карьера и слава. Столбцы газетных статей с полными именами. И долг Кальману… Все пропало… Или нет еще?
Явился вахмистр Шроубек. Они стали совещаться, шагая по двору и присаживаясь на бревна.
Потом приказали трем жандармам остаться, а остальную компанию попросили разойтись. Опоясавшись ремнями, подсели впятером к Ясинко, Сопко и Адаму, который к тому времени тоже пришел. Суетливого Лейбовича выгнали, не позволив ему даже припустить огонь в лампе.
Вахмистр велел подать пива.
— Пейте! Я плачу!
А когда чокнулись, спросил товарищеским тоном:
— Ну, так как дело было?
Ясинко стал рассказывать, как было условлено и как они уже рассказали в общих чертах корчмарю. Дескать, Игнат Сопко позвал Адама Хрепту помочь огораживать обороги; Данило Ясинко тоже случайно оказался на лугу; из лесу вышли Шугаи, стали с ними толковать, позвали их всех в орешник. Там оба брата вели себя подозрительно, перемигивались, видимо замышляя что-то недоброе; и, когда Юра поднял винтовку, они втроем кинулись на Шугаев и убили их.
Пятеро жандармов постарались записать все — от слова до слова — в памятную книжку своих мозгов.
— Та-а-ак! — протянул вахмистр, поглаживая усы.
