— Как фамилия вашего покойного мужа?
— Игнатишин.
— А ваша?
— Буркалова, Анча.
— Не понимаю. Это что, сын вашего мужа? Не ваш? Или вы не были зарегистрированы?
— Ах, да что ты, миленький?! Все было честь по чести, как же иначе? Это был мой сын.
— Так почему же ваша фамилия не Игнатишина?
— Нет, моя фамилия Буркалова.
Я беспомощно оглядываюсь на трех мужиков. Но те не видят в словах Анчи Буркаловой ничего особенного. Собственно как же так? Неужели эти люди не знают даже, как ее зовут?.. «Эх, милый, — смеялся впоследствии мой приятель адвокат, — если уж ты захотел конкурировать с нами, так должен был знать, что здесь замужние женщины всю жизнь называют себя своим девичьим именем!» Но я не знаю этого и продолжаю спорить с крестьянами. В конце концов они умолкают и отступают от меня, как от своевольного ребенка, который уперся на своем и во что бы то ни стало хочет оказаться правым.
— У вас, должно быть, дома есть какие-нибудь документы, бумаги?
— Нету у меня никаких бумаг.
— Я вам не верю, Игнатишина или Буркалова. Вы получали пенсию за сына. Что-нибудь да должно быть. Или вы все потеряли?
— Нету у меня ничего, родимый. Я все отдала этим господам.
— Каким господам?
— Тем, которые собирали бумаги и писали заявления.
— Кто-то здесь что-то собирал? Когда?
— Лет пять-шесть тому будет.
Если даже старушка и ошибается и с тех пор минуло восемь лет, то все равно это безусловно произошло тогда, когда все прошения уже были бесцельными. Я обращаюсь с вопросами к трем мужикам. Да, так и было. И из их уст я узнаю историю чисто закарпатскую.
Несколько лет тому назад в село пришли два пана с барышней и с пишущей машинкой. Они сняли комнату в корчме у Лейбовича, и пан священник объявил с кафедры, что «эти господа уже здесь» и что они будут помогать людям добиваться получения пенсии. Народ повалил к ним валом, барышня писала, а господа отбирали документы. Отобрали и у моих четверых кальновецких гостей.
— Кто были эти люди?
Никто не знает.
— Откуда они были?
Может, из Ужгорода, а может, откуда-нибудь еще.
— Вам ответили на ваше прошение? А бумаги хотя бы вы получили обратно?
Нет, они никогда ничего не получали.
— Как же можно давать документы незнакомым людям?
— Все это делали.
— Кто это — все?
— Ну, все, тысячи.
Люди бросились к Лейбовичу, барышня четыре дня стучала на машинке и не успевала.
— Сколько вы платили за одно заявление?
— Пятнадцать крон.
Сущая дешевка! Пан нотар брал шестьдесят. Компенсировалось это, вероятно, количеством, хотя и тут надо осторожно обращаться с цифрами и не принимать «тысячи людей» за чистую монету. На машинке барышня строчила четыре дня, этому, пожалуй, можно поверить. А по прошествии четырех дней господа и барышня куда-то исчезли, и село о них уже больше никогда не слышало. Ни о них, ни о своих бумагах, ни о тысячах крон, которые оно подарило им.
Я принялся расследовать это дело.
Да, в Колочаве все помнили машинку, панов и девицу. Но кто они были и откуда — никто не знал. Нотар ничего не мог объяснить, так как в те времена здесь был другой. Священник — тоже, — по той причине, что уже несколько месяцев находился под следствием, и село пребывало без духовного пастыря. Я запрашивал Ужгород. «Нет, — сказали мне хорошо информированные люди, — правительство не проводило подобных мероприятий. Вероятно, это дело рук какой-либо политической партии. Или, возможно, просто аферистов».
Определенно это были аферисты. Только, кажется, не из тех, кого можно схватить за шиворот и позвать жандарма. Скорее они были из той же породы, что и священник Кирай, пан школьный инспектор Дубровский или некоторые нотары.
Кое-какой свет пролился на эту историю только через два года, уже нынешним летом, когда земская управа разослала всем окружным управлениям циркуляр, в котором власти требовали усилить контроль за деятельностью служащих различных объединений инвалидов, предписывали предавать огласке злоупотребления и призывали растолковывать клиентам истинное положение вещей.
В этом циркуляре, вышедшем слишком поздно, чтобы быть полезным моим четырем кальновецким знакомым, говорится буквально следующее:
