— Послушайте, добрый мой господин, — сказал он. — Вы говорите, что вы не еврей. Вы ошибаетесь. Ваши предки — вечный им покой! — были евреи. И вы, мой господин, — тоже еврей. Хотите или не хотите. Вы еврей, хоть и богохульствуете и не верите в бога; от вашего еврейства вас не может освободить никакой союз и никакое крещение. Вы должны быть благодарны, что это так, что вы, несмотря ни на что, остаетесь царским сыном со всеми правами, каких не имеет никто ни на этом, ни на том свете. Но вы не верите в бога… Послушайте, мой господин! Вы подали жаждущему стакан ключевой воды, а когда он протянул за ней руку, отняли ее от его уст и разбили стакан. Вернитесь в лоно Израиля! Знаете, мой господин, что бы это значило для нас, если б наша дочь вышла замуж за человека, который отрекся от бога? Может быть, Ганеле рассказывала вам, какие несчастья преследовали нас всю жизнь. Удар за ударом. Сто раз я молил о смерти. Но что все эти муки по сравнению с той, которую вы и наше дитя причинили бы нам? Я стал бы бессильнее, чем жалкий отверженец человечества. Был бы мертвей мертвеца. А какой это ужас — быть мертвым и ходить среди людей!.. Вернитесь в лоно Израиля, мой дорогой господин! И я отдам, вам дитя свое, отдам от всего сердца, с великой радостью. Я благословлю вас самыми святыми благословениями, полюблю вас, стану самым счастливым человеком в Поляне, возликую и прославлю победу свою над врагами своими… Ах, если б вы знали, что это для меня значит!
Иво Караджич задумался. Ему было жаль старика.
— Мне трудно вас понять, — сказал он. — Не знаю, почему вы станете мертвым и бессильным из-за того, что ваша дочь хочет выйти замуж за порядочного человека. Но я понял: вы, видимо, имеете в виду, что в этом случае вам нельзя было бы оставаться среди здешних фанатиков. Хорошо! Я предлагаю вам выход и, — уверяю вас, — совершенно искренно. Продайте все, что вам здесь принадлежит, и переселяйтесь к нам в Остраву. Вы еще в состоянии работать, и мы хорошо заживем. И Ганичка повеселеет. А я буду вам хорошим зятем, и вы никогда не пожалеете, что выдали ее за меня.
Ганелин отец сдержанно покачал головой.
— Великое вам спасибо, мой господин. Но я этого не сделаю.
Иво Караджич нахмурился в раздумье.
— Вы сказали, что я никогда не переставал быть евреем, — сказал он. — Что же означает: возвратиться в лоно Израиля?
— Это просто формальность, мой господин! — Иосиф Шафар протянул руку к лицу собеседника, как бы умоляя и в то же время желая погладить его. — Тогда все будет хорошо… ох… ох… все будет хорошо, чудесно… чудесно… хорошо… чудесно, хорошо…
Иво Караджич видел, как глаза старика наливаются слезами. Он был тронут. Но нахмурил брови.
— Я ждал такого предложения, господин Шафар, и боялся его. Для Ганеле я готов сделать все. Но этого не могу.
Голова старика тихонько кивала, как в знак согласия.
— Это ваше последнее слово? — прошептал он.
— В этом вопросе — последнее, господин Шафар.
Голова старика продолжала тихонько кивать.
Потом он встал и вышел.
Его долго не было. Прошло пять, десять минут. Иво Караджич ждал. Прошло четверть часа. Он нахмурился, стал зажигать сигарету за сигаретой и тут же бросал; чайные блюдца были полны окурков. Наконец, он встал и начал ходить взад и вперед по комнате.
Что же старик не идет? Иво Караджич взглянул на часы. Уже полчаса? Его охватил страх за Ганеле. Он не находил себе места.
Наконец, из корчмы послышался голос Иосифа Шафара. Иво Караджич сел, ожидая, что тот сейчас войдет.
Но Иосиф Шафар не вошел… Что это значит?
Иво Караджич отворил дверь в корчму. Там было темно, горела только маленькая свечка. Ганелин отец как будто что-то прибирал на буфетной стойке, хотя прибирать там было нечего; наверно, просто делал вид. К Караджичу он не повернулся.
— Господин Шафар…
Старик спокойно выпрямился.
— Что вам угодно, мой господин? — спросил он учтиво, как посетителя, который хочет еще выпить.
Иво Караджич сделал к нему два шага. Из дедушкиной комнаты через открытую дверь проникали свет и дым. Корчма наполнилась каким-то особенным светом и запахом.
— Господин Шафар, я хотел бы поговорить с Ганеле.
— Это, наверно, невозможно. Ганеле уже спит.
Его глаза были холодны, как лед. Иво Караджич вынул часы.
— Спит? В семь часов?
— Мы зимой рано ложимся спать, мой господин.
Иво Караджич быстро подошел к кухонной двери и взялся за ручку. Дверь была заперта. Он повернулся. Обитая жестью дверь на улицу тоже была заперта. Ловушка? Ему невольно вспомнились страшные рассказы о ритуальных убийствах.
— Почему всюду заперто? — крикнул он.
— Мы на ночь запираемся, господин.
— Где Ганеле? Я хочу с ней поговорить.
— Она спит.
Иво Караджич постучал в дверь на кухню.
— Ганеле! — позвал он. — Ганеле!
Никто не отозвался.
Он подождал…
Тишина…
— Ганеле! — крикнул он во весь голос.
Иосиф Шафар спокойно стоял, глядя прямо перед собой.
— Там никого нет, — сказал он через минуту.
— Вы лжете! Там мой возница.
— Я говорю правду, мой господин. Возница ушел с вашими чемоданами к Фуксам.
— Как! — возмутился Иво Караджич. — Вы отказываетесь предоставить мне ночлег в гостинице?
