Это была истерика. Произошла она из-за того, что и сама невинная Птичка лишилась своих премиальных денег; из-за того, что торчала сейчас вот, в обеденный перерыв, на работе, тогда как надо было в очередь бежать, в универмаг «Ударник», где что-то «давали»; от того еще, что сидевший пред Птичкой будил в ней подсознательное неприязненное чувство, какое старый, некрасивый, неопрятный умница интеллигент способен возбудить в глуповатой, здоровой, свежей красотке, а эта неприязненность противоречила приличию и редакционному этикету, — и она, не сдерживаясь, все кричала и все искала на столе исчезнувший куда-то договор, и изумленный визитер, поднявши брови, все взирал на Птичку и краснел, краснел, Ахилл уж было встал, чтобы вмешаться, как посетитель бросил на него быстрый, цепкий и оценивающий взгляд, и Ахилл, оставшись на месте, мог наблюдать за чем-то совершенно необъяснимым: человек коротким и незаметным движением сунул пальцы под основание стопки папок и начал пальцы медленно-медленно сгибать… Край стопки над ними приподнимался… «Что он делает?» — подумал в ужасе Ахилл в тот самый миг, как сдвинулся стаканчик кофе там, на верху неустойчивой стопки, скользнул к ее краю — и разом перевернулся. Странным образом Ахилл успел заметить, что блюдце с булочкой задержалось на месте.
Птичка замерла. Река, ручейки, струйки кофе бежали поверх бумаг, просачивались между ними, там и тут закапало на пол.
Посетитель встал со стула.
— Какое несчастье, — бесцветно сказал он. — Будьте здоровы.
И, обходя стол и остолбеневшую Птичку, вышел из комнаты.
Птичка тихонько завыла и с причитаньями — как же тепе-е-ерь-то? — а-ай, Господи, что же тако-о-е? — стала трогать то одну бумагу, то другую. Ахилл принялся трудиться вместе с ней и в течение минут пяти занимался тем, что снимал мокрые бумаги со стола, отирал их, стряхивал и промокал буроватую жидкость. Среди пострадавших листов были и гранки его статьи, ради которых Ахилл и пришел сюда. Кое-как отерев их, он сунул гранки в портфель. Меж тем Птичка оправилась от потрясения и махнула на все рукой: ее ждала очередь, и надо было поторопиться. Она заглянула в зеркало пудреницы, обмахнула личико — да ну это все! — сказала она — вы свои гранки нашли? гонорар после первого! я тогда побежала! захлопните посильнее дверь, ладно? — пока!
Какой бред. Бартелев, Шёнберг и Птичка. «Жизнь детей с музыкой». Липкие руки. Как будто не бурая жидкость кофе, а возникшее в нем ощущенье всеобщей мерзостной дряни вышло на поверхности ладоней. Ахилл вошел в уборную, сунул руки под кран, ледяная вода обожгла, он с наслаждением почувствовал, как заломило пальцы. Кто-то стоял у окна и курил, и это был, конечно, тот посетитель редакции, кто устроил Птичке кофейный потоп. Ахилл, не стараясь скрывать своего любопытства, взглянул на него. Тот кивнул в ответ, как знакомому. В дверях Ахилл пропустил его. Они прошли по коридору и из подъезда вышли вместе.
— Старый сумасшедший. Так вы обо мне подумали? — произнес шагавший рядом с Ахиллом.
— Пожалуй, — сказал Ахилл.
— Старый зек. Что, впрочем, одно и то же. Это ведь, знаете, правило: шкодить начальству, когда только можешь.
Ахилл рассмеялся.
— Хорошее правило! — сказал он. Но, справедливости ради, добавил: — Хотя девчонка эта не начальство.
— Я ж говорю — сумасшедший. Для меня они все одна сволочь. — Дальше было для себя, вполголоса: — И зачем, идиот, согласился? Статья! Гонорар? Обрадовался. Предложили написать воспоминания о Шёнберге. Уши развесил, старый дуралей. Нужен им Шёнберг!
Ахиллу было неловко. Этот странный маленький человек и раздражал, и привлекал одновременно. Потертое полупальто из серого бобрика, бесформенные башмаки, в которых, конечно же, холодно в зиму, ушанка из истрепавшейся кожи и с висячим козырьком, — и острое, умнейшее лицо, лицо аскета — циника, шута-комедианта, школяра, монаха, лекаря, и если бы не круглые очки давнишней моды, в черной тоненькой оправе, то это было бы еще лицо Вольтера, — но были, кажется, портреты Гёте в таких очках? Тютчева? а Шостакович? — худое и нервозное лицо подростка, который таковым до старости остался.
Они шли молча уже довольно долго, и Ахилла это смущало все больше.
— Я Вигдаров Михаил, — решил он назвать себя.
— Что? Ах да, — не сразу отрешился от задумчивости его спутник. — Людвиг Мирович. — Он протянул Ахиллу руку.
Так вот кто это! Мирович, легендарный Мирович, учившийся у самого Антона Веберна.
— …без отчества, пожалуйста, я не привык, Людвиг, этого достаточно. — Он вдруг приостановился. — Вы как сказали? Михаил? Разве эта дурочка в редакции не назвала вас — Ахилл?
— Да, извините, я не успел объяснить, — Ахилл произнес заученно и терпеливо то, что приходилось ему повторять в течение своей жизни бессчетное число раз. — Михаил — мое имя официальное, так написано в моем паспорте. Но имя, данное мне при рождении, — Ахилл, и меня обычно так и зовут.
— Любопытно, — сказал на это Мирович и, повернувшись к Ахиллу, внимательно осмотрел его, поведя головой сверху вниз. — Весьма редкое имя.
