— Мы не имеем никакого права рисковать уничтожением нашего разума, — продолжил Марик. — Это будет преступно перед будущим. Мы должны свести этот риск к минимальному и из этого исходить, решая вопрос… решая вопрос о выходе одного из нас.
Он умолк. Ахилл подумал, что ведь и он, решив уйти из кружка, рассуждал точно так же: он не хотел, чтобы разум его погиб, чтобы погибло все, что этот разум мог произвести, — пять симфоний, десять сонат и так далее. Разница только та, что Марик говорил о коллективном разуме их группы, а он, Ахилл, заботился о разуме своем, личном, индивидуальном, — вот оно в чем дело! Значит, я не коллективист? Эгоистическая личность? Все они лучше меня, вот оно что! Я дрянь. Говно. Не трус, — я знаю, что не трус; но они, этот Марик, прямолинейный, как вездеход на гусеницах, — они думают о кружке и о разуме, который будет служить всему обществу, — а я? О том, что дорого только мне? Ты дрянь, Ахилл.
— В том, что ты говоришь, есть две стороны, — вдруг изрекла, подняв нежный пальчик, Ксеня. — Риск — как свести его к минимальному — это раз; и Ахилл, то, что он нам сказал вчера, — это два. Вот Ахилл если уйдет, — а риск все равно будет. И когда мы перейдем к тройкам, к активным действиям, то риск ведь увеличится.
— Сказала! — язвительно ответил Боря Кострин. — Значит, ничего не делать, по-твоему? Чтобы не рисковать?
— Вовсе нет, — возразила Ксеня. — Вот Ахилл же предлагает вместо троек разрабатывать научный труд по госкапу, — я над этим думала, может, так и надо? И риска будет меньше, и… результаты…
— …будут больше! — весело докончил Юра.
— Это отдельно, — твердо сказал Марик. — Это отдельный вопрос — предложение Ахилла. Надо прежде всего разработать правила, порядок выхода из группы.
Лина, сидевшая напротив Марика, стала смотреть на него и заговорила тихо и медленно:
— Я так не думаю. Мне кажется, оба вопроса взаимосвязаны. Если то, что мы делаем в кружке, означает риск сравнительно небольшой, значит, и риск, связанный с тем, что кто-то хочет от нас уйти, имеет сравнительно меньшее значение. И наоборот: наша работа, когда она связана с большим риском, требует и большей осторожности, и, значит, она подвергается большему риску, если один из нас уходит.
— Ты, Лина, не права, — впервые подал голос Эмиль. — Степень риска неопределима. Она от нас не зависит. Если на нас донесут, то органы не будут особенно разбираться в нашей деятельности. В любом случае нас посадят.
— Это как пить дать, — вздохнул уныло Боря Кострин. — Даже ни в чем не виноватых, то есть, я хочу сказать, вообще без причин сажали, а мы, конечно, с самого начала виноваты, потому что мы — думаем! То есть, я хочу сказать, или мы себя должны хорошо охранять, или…
— Или будут охранять нас они! — подхватил опять Юра Черновский. — В лагере, с надзирателями и овчарками. Давайте поэтому заберемся на чью-нибудь дачу, заведем себе овчарок и будем по очереди охранять самих себя, чтоб…
— Зат-кнись!! — сорвался вдруг Марик. Взвизгнувший его голос ударил, будто пощечина. В это мгновенье все разом поняли: страшно! Просто-напросто страшно, давно и непреодолимо, с самого начала, едва кружок их образовался. Страх существовал всегда, но всегда был загнан внутрь, глубоко за сознание, и если бы кого-то из них спросили, страшно ли ему, любой ответил бы, что нет, не страшно, и при этом не врал бы, не хорохорился, потому что и сам не знал, что боялся; теперь же с возгласом Марика выплеснулось «боюсь!» — так прозвучало его заткнись в ушах у каждого, и каждый в себе услышал это «боюсь!», как если б выкрикнул такое сам.
Они и не опомнились еще, как зарыдала Ксеня. То всхлипывая, то шмыгая носом и постоянно утирая платком ставшее жалким, тут же опухшим личико, она бросала им всем:
— Дураки!.. Дураки вы!.. Трусы!.. Ахилл, скажи им!.. Дураки!.. Ну, скажи им!..
